3

Чего уж там говорить — и впрямь ловок был Словиша. Но смуты он не пресек: когда въезжал дружинник с пленниками на Городище, Мстислав подходил к Торжку.

Торжок стоял на пути всех, кто хотел воевать Новгород. Понизовский хлебушко шел через Торжок, в Торжок сходились торговые люди со всех концов Руси; переваливали товары с возов на возы, торговали солью и кузнью, мехами и воском.

Вслед за гонцами от Ждана прибыли в Торопец, к берегам Соломеноозера, иные гонцы, принесли совсем иные вести: Ждана схватили, бояре, иже с ним, попрятались, боясь мести от Всеволода… Вот и ступай, кня жить, когда хозяев, звавших в гости, поймали и заковали в железа!

Но, начав что-либо, не привык отступаться Мстислав Удалой, не привык поворачивать, своего не добившись, с половины пути. Ежели добром не отдастся Новгород, то он возьмет его силой.

Ехал во Мстиславовом обозе бежавший от Словишиных исполнительных людишек боярин Домажир. Сам он теперь себе не верил, понять не мог, как удалось ему уйти за городскую ограду. Страху лютого натерпелся, пробираясь к Торжку, а под Торжком встретил его Мстислав:

— Куды это ты, боярин, в этакую рань, да в худом зипунишке, да с батожком наладился?

— Спаси, батюшка-князь, и помилуй мя, — упал ему в ноги Домажир. — Гонятся за мною Всеволодовы псы, поймать хотят и, как Ждана, ковать в железа!

— У страха глаза велики, — засмеялся Мстислав. — Никто за тобою не гонится, и никому ты не нужен — оглядись вокруг себя! А то, что звали вы меня, оторвали от сладкой чары и сесть на коня принудили, — это уж вам на страшном суде зачтется.

— Что ты такое говоришь, княже, — как листок на ветру, затрепетал Домажир, — почто на верных слуг своих серчаешь?

— Да как же мне на вас не серчать? Не по своей воле собрался я с дружиной. А теперь куды себя деть?

— К Новгороду иди. Новгород тя встретит.

— Стрелами калеными да сулицами?

— Хлебом-солью.

— Пустое мелешь, боярин. Лишь тогда встретит меня хлебом-солью твой Новгород, когда сам я того захочу. Вот зажгу Торжок, так и спохватятся ваши крикуны, признают во мне хозяина.

— Дело говоришь, княже, — взбодрился Мстиславовой решимостью Домажир. — Зажги Торжок, припугни. Неча на них глядеть!

— Аль не жаль тебе, что пущу я по миру вдов, что прибавится сирых и бездомных в твоей земле?

— Отныне и твоя это земля, княже, — подольстил боярин. — А что до сказанного тобою — так то ж для острастки, то ж любя…

— Полюбил волк овцу, — усмехнулся Мстислав. — Ну да ладно. Ступай, боярин, в обоз да сиди тихо.

Тихо сидел Домажир, только и дел у него было, что приглядывать за обозниками.

Бывало, встанут на привал, запалят костры, а он тут как тут. Стоит у огня, посошком поправляет поленья, в кучку сгребает прыгающие угольки:

— Куды глядите, мужики? Этак весь лес вокруг спалите.

— Лес не огород. Не ты его садил, — отвечали те, что были побойчее.

— Мой это лес, — говорил боярин.

Или набьют зайцев, кинут сокалчим:

— Свежуйте, сокалчие!

А боярин опять с попреками:

— Пузо у вас бездонное. Куды зайцев набили?

Батожком замахивается на ретивых охотничков.

— Да что ты, боярин? Твои, что ль, зайцы?

— А то чьи же! Ежели лес мой, то, стало быть, и зайцы мои, — говорил Домажир.

Всем надоел боярин: от скуки в каждый котел совал он свой нос:

— Мясо не пережарьте!

— Сочиво не передержите!

— Чесночку добавьте!

После сокалчих первым пробовал еду боярин.