— Наш друг, режиссер Денис Мостов. Его уже нет на этом свете, — сказала Александра Георгиевна. — Незаурядный был человек. Вы ничего о нем не слышали? А о театре «Родничок»?

— Новое время, новые песни, — опередил Женечку Бурский. — Но не мешает об этом знать. Коль занялись вашей проблемой.

Ганин обронил:

— Справедливо. На «Родничке» тогда столько скрестилось. Можно сказать, люди и страсти.

Это была не то вторая, не то третья произнесенная фраза. О том, что Ганин немногословен, Бурский предупредил по дороге:

— Композиторы подобны послам. Охотней изъясняются нотами. Впрочем, так было не всегда. В младости он был разговорчивей.

— Что же такое произошло?

— А ничего не произошло, — с жесткой усмешкой откликнулся Бурский. — Надоедает молоть языком. Если захочется поболтать — поговоришь с самим собою.

И внешность Ганина производила по-своему странное впечатление. Была в нем неуловимая двойственность, частности не совпадали с целым. И постаревшие глаза, и седина никак не вязались с чертами мальчишеского лица. Женечка мысленно согласился с тем, что сказал Александр Евгеньевич: Ганин — застегнутый человек. Слишком подчеркнуто держит дистанцию. Это легко, когда есть жена, умеющая заполнить паузу, следящая за пульсом беседы.

— Проблемы — епархия Марии Викторовны, — сказала Александра Георгиевна все с той же еле заметной улыбкой.

Женечка понял, что этой фразой она обозначила переход к главной цели его визита.

— Итак, вам понадобилась Камышина. Конечно, я с нею поговорю. Она тяжело идет на контакты, но, думаю, мне она не откажет. Вам нужно лишь запастись терпением и, кроме того, иметь в виду: общение с ней — обоюдоостро.

— Да, я догадывался об этом, — сказал Греков. — Но я избегаю дискуссий. Готов обеспечить нейтральный фон для самой сокрушительной проповеди.

— Не сомневайтесь, — заверил Бурский. — Женечка юн и розовоперст, но репортер достаточно опытный. Знает: разговорить клиента можно при непременном условии — не собеседовать, а внимать.

— Он не по возрасту разумен, — кивнула Александра Георгиевна, — все наши ближние тяготеют к монологической форме общения, просто иные это скрывают.

Ганин буркнул:

— С большими усилиями.

— Мария Викторовна Камышина совсем не скрывает, — заметил Бурский.

Александра Георгиевна вновь улыбнулась.

— Она — поэт. Поэт должен быть искренним.

Они еще с полчаса обговаривали подробности и возможные сложности. После чего гости простились.

На улице Греков грустно вздохнул:

— Сладостный дом — уходить не хотелось. Я только в книжках читал о таких.

— Традиционность — хороший тон, — сказал меланхолически Бурский. — Особенно в наше стебное времечко.

— Хотел бы я жить в этаком гнездышке, — мечтательно проговорил Женечка. — Плавно, сторожко и неторопко. Чтобы, достигнув зрелой поры, иметь гармонию в психосфере и сходную Александру Георгиевну. Ароматическое существо. Дышит духами и туманами. Я позавидовал нынче Ганину.

— Кто не мечтает о мире в душе? — откликнулся Бурский. — А Ганин… вы правы — Ганин умеет оказаться в нужное время в нужном месте.

Реплика эта, не слишком внятная, имела — Женечка это почувствовал — второе дно. За нею скрывалась своя история отношений.

3

Прошло приблизительно две недели, и Бурский сообщил подопечному: звонок от Александры Георгиевны.