Изменить размер шрифта - +
Настоятель чувствовал глубокое сострадание к этому человеку, сломленному лесом и злом, с которым ему пришлось столкнуться. Он неторопливо кивнул побледневшему помощнику, все еще медлившему в нерешительности, повернулся и побрел прочь, сгибаясь под ударами бури.
   
   Щелчки мала настоятеля разбудили сумрак молельного дома: клак-клак-клак. Лама медленно вошел в древнюю комнату. Перед каменным изваянием святого Миларепы,[3] основателя ордена, он опустился в позу лотоса и заговорил нараспев молитву сострадания к душам тех, кто — так же неизбежно, как то, что ночь сменяет день, — шел уничтожить его.
   — Ом мани падме хум (О, жемчужина в цветке лотоса).[4]
   Сколько прошло минут или часов, настоятель не ведал. Он бормотал нараспев молитву о всепрощении и милосердии, чувствуя, как легче становится на душе. Он пребывал в глубокой задумчивости, когда вдруг ощутил руку на своем плече. Дорджен Трунгпа прошептал ему в ухо:
   — Настоятель, простите великодушно, что прерываю вашу медитацию…
   Старый лама открыл глаза, и его негромкое гортанное пение оборвалось. От страха юношу била дрожь, он с трудом выговорил:
   — Там на дороге китайские солдаты. Они вот-вот сломают ворота.
   Настоятель поднялся и перекинул мокрую полу туники через плечо. Его лицо выразило глубокую скорбь, и он положил руку на вздрагивающее плечо молодого монаха.
   — Почему ты еще здесь? Я велел всем уходить.
   Новичок ответил охрипшим голосом:
   — Моя вина. Моя карма. Я нашел чужака, я принес его сюда.
   Настоятель покачал головой и вздохнул.
   — Не стоит корить себя, мой мальчик. Может статься, это путь, по которому тебе суждено отправиться. Однако запомни: что бы они с тобой ни творили, это лишь иллюзия. Мысленные образы, которые мы ошибочно принимаем за действительность, не более чем грезы. Все демоны мира живут в нашем воображении, точно так же, как боль и страдания. Запомни это раз и навсегда.
   И тут раздался странный треск, жутким эхом пронесшийся по зданию и заставивший содрогнуться стены. Дорджен Трунгпа вскрикнул от неожиданности, ужас сковал его тело.
   — Помни мои слова, и все будет хорошо, — говорил настоятель, пока Дорджен Трунгпа пытался взять себя в руки. — А теперь нам надо выйти отсюда, мой мальчик.
   Снаружи они увидели, что древние монастырские ворота болтаются на сломанных петлях. Сотни лет эти ворота защищали монастырь, и вот сейчас во внутренний двор вливалась колонна китайских солдат. В центре двора замер армейский джип, в нем стоял низенький толстый офицер. Его грязный, плохо пригнанный оливкового цвета мундир насквозь промок, дождевая вода стекала с козырька фуражки на лицо.
   Толпы солдат наводняли молельные комнаты, кельи монахов, кухню и трапезную. Они врывались в опустевшие помещения и рылись там, словно что-то искали. Настоятель замер на пороге, безмолвно наблюдая за происходящим на его глазах разгромом, за солдатами, обшаривающими монастырь. Однако лицо его было безмятежным — он почти улыбался.
   Когда армейский офицер заметил настоятеля, он резко выкрикнул команду, и группа солдат выдвинулась вперед с оружием на изготовку. По их приближении Дорджен Трунгпа дрогнул и готов был отступить, укрывшись в молельном зале. Однако настоятель даже не шелохнулся, и Дорджен Трунгпа остался рядом с ним, скованный страхом. Один из солдат ударил прикладом винтовки в лицо настоятелю, и старик рухнул на землю. Его били и пинали, потом поволокли по лужам к джипу. Там его подняли на ноги и вновь принялись бить — он падал под градом ударов, а его вновь поднимали и били…
   Дорджен Трунгпа вдруг забыл о наставлениях ламы.
Быстрый переход
Мы в Instagram