Пройдя весь долгий путь от института до дома пешком, Андрей едва передвигал ноги, поднимаясь по лестнице на нужный этаж. Он был измотан и морально, и физически. Мама открыла ему дверь и ахнула: раскрасневшееся потное лицо, распахнутая куртка, шнурки ботинок в грязи — они остались не завязанными, что было так не похоже на ее мальчика.

— Что случилось, Андрюша? — взволнованно спросила Людмила Алексеевна, когда он тяжело опустился на невысокий стул у входной двери. — Ты на себя не похож, что с тобой?

— Я безответно влюблен, мама, совершенно безнадежно…

Прошло столько лет с тех пор, но воспоминания о том времени, когда в один миг рухнули иллюзии, снова вернулись и сделали Андрея ниже ростом, толще, лишили уверенности в себе. Ему стало страшно, словно часы остановились. Закревский поднял голову: все та же прихожая, ничего не изменилось. Да, те же обои, большие цветы с мясистыми темно-зелеными листьями в огромных горшках повсюду, потому что мама обожает цветы, зелень — она ее успокаивает. А вот ему не удается достичь такой гармонии с собственным домом. Ему не помогают эти стены, не кажется приятной и расслабляющей атмосфера, как любит говорить папа. Он просто возвращается с работы сюда, потому что здесь он обязан появляться время от времени. Нельзя давать лишний повод волноваться близким людям, действительно заботящимся о нем, живущим его удачами и промахами. Нет, он любит маму, с удовольствием играет в нарды с отцом, но гораздо уютнее ему в своем рабочем кабинете, где в огромной нише спрятана его раскладушка и постельное белье. Здесь ему не нужно притворяться веселым, спокойным, довольным собой и жизнью. Он так давно играет в человека, который идет по жизни смеясь, что все чаще возникает необходимость в одиночестве, в отсутствии чьих-либо глаз, слов. Даже встретившись с Беловым через столько лет (а они ведь долгое время были по-настоящему близки и знали друг о друге все), он снова надел маску самодостаточности и неоспоримой удачливости человека, нашедшего свое место в жизни. Андрей не смог быть с ним достаточно искренним. Может быть потому, что они давно не виделись и глупо открывать душу человеку, который периодически идет на сближение. Закревский решил, что не позволит никому забраться в его мир, он никого туда не допускает. Должно быть у человека что-то, известное только ему, и даже родителям нет доверия. Им вредно до конца понимать своих детей. Если допустить их до самого сокровенного, то у них может возникнуть впечатление, что их ребенок совсем им не знаком, что они всю жизнь заботились о другом человеке. Особенно, если любимое чадо единственное, то может возникнуть комплекс потерянного смысла жизни, неоправданных надежд.

Недавно уборщица в галерее поняла, насколько часто директор просыпается в своем кабинете. Закревский вспомнил, как она посмотрела на него, когда он в очередной раз открыл ей дверь, сонный, не выспавшийся: выцветшие глаза старушки повлажнели и, не говоря ни слова, она вдруг принесла ему свой «тормозок» — маленький бутерброд с молочной колбасой и два соленых огурца. Она добродушно ворчала, выбрасывая несметное количество окурков из пепельницы. Качала головой, упрекая его в том, что не ценит он молодости, здоровья, растрачивает нервы и время на пустое, по ее мнению, на пустое. Он чуть сам не прослезился, получая от этого чужого человека такую чистую, теплую волну заботы и сочувствия. Она не задавала вопросов, исчезая из кабинета раньше, чем он решался что-нибудь ответить. Наверное, он нуждался именно в этом, потому что с некоторых пор перестал адекватно воспринимать все, что происходило с ним дома. Он понимал, какую боль доставляет маме его постоянное отсутствие.