Она ободряюще улыбнулась мне. Весенний ветерок раздувал светлые волосы Дейзи, еще более золотистые и кудрявые, чем мои, и я подумала, что она похожа на ангела. Дейзи уже вышла из возраста, в котором девочки впервые начинают работать. Мне исполнилось тринадцать — самый подходящий возраст. Но я ничуть не сомневалась, что Лайлы возьмут на работу в свой дом именно такую хорошенькую и умную девушку, как Дейзи. Наша мать следила, чтобы мы говорили правильно. Она не уставала исправлять наши ошибки, и акцент не так сильно выдавал в нас местных жителей, как в случае с соседями. Я считала, что это главное мое преимущество. И хотя я страшно боялась даже входить в такой шикарный особняк, уж не говоря о том, чтобы в нем работать, мне становилось легче от мысли, что Дейзи рядом. Я не знала, что защита потребуется именно ей.

— Нет! — Малышка Беатрис швырнула через всю детскую серебряную ложку, заляпав передник Хорн яблочным соусом.

Я вовремя увернулась. Беатрис восторженно захихикала. Она уже становилась слишком большой для таких пакостей, но, похоже, никто не стремился ее приструнить. Очень жаль — если девочку окончательно испортят, ее безудержный темперамент превратится в отвратительный характер.

— Ну честное слово! — Лицо Хорн сморщилось в гримасе, сделавшей его похожим на сушеное яблоко. — Не понимаю, почему они не взяли с собой няню!

— Потому что не могут себе этого позволить, — ответил Нед из спальни Лейтона, где чистил ботинки. — Нам еще повезло, что у нас есть каюты, где можно ночевать. Леди Регина вполне могла обвязать нас веревками и тащить за кораблем до самой Америки.

— Не желаю снова слышать эту постыдную сплетню, Нед. — Хорн выпрямилась и приняла самый царственный вид — насколько это вообще возможно с заляпанным яблочным соусом передником. — Лайлы входят в число самых знатных и старинных английских семей.

Нед отозвался:

— А скоро будут входить в число самых бедных.

В любое другое утро я бы с трудом удерживалась от смеха, услышав эту шутку и увидев негодующее лицо Хорн. Но сегодня утром я просто продолжила штопать носки Лейтона, думая не о данных мне поручениях, а о делах давно минувших дней.

Я начала работать в Морклиффе уборщицей — чистила камины, выбивала ковры, мыла полы, всякое такое. Дейзи отправили в детскую помогать няне с новорожденной Беатрис.

Мы обе трудились от зари почти до полуночи, семь дней в неделю. Нас отпускали лишь на полдня в месяц, чтобы мы могли сходить в деревню повидаться с родителями. Но зато нам разрешили жить вместе, и это единственное, что делало каморку на чердаке терпимой. Она находилась под самой крышей, но в ней даже не было окна, чтобы любоваться поместьем с высоты. Летом жарко, зимой настолько холодно, что вода в кувшине для умывания замерзала, и первое, что мы делали, проснувшись утром в декабре или январе, — это брали камень и разбивали лед на поверхности, чтобы умыться ледяной водой под ним. Кровать для нас двоих была слишком мала, но мы спали в такой же дома; впрочем, мы росли, а я еще и вытягивалась в высоту, поэтому нам было очень тесно. Да еще дома мы роскошествовали, раз в год набивая свой тюфяк чистой свежей соломой, а судя по запаху плесени в Морклиффе, этот тюфяк набили несколько десятков лет назад.

— Во всем ищи светлую сторону, — сказала мне однажды вечером Дейзи, когда я расплакалась. Мне пришлось мыть переднее крыльцо щелоком, и руки покрылись волдырями. Причем плакала я не столько от боли, сколько от мысли о том, что завтра придется отмывать еще и заднее крыльцо, а значит, рукам придется еще хуже. — Зато нам не приходится днями и ночами выслушивать папины проповеди.

— Не так уж это было и плохо.

По правде говоря, я так не думала.