На негнущихся ногах Дарби двинулся через толпу – и вдруг показалось, что затылок ему охладил слабый холодок. На высоком прилавке в кусках грубо наколотого льда охлаждалось теплое пиво. Оно распродавалось так быстро, что не успевало охладиться. Низенький толстый лавочник требовал за бутылку три песо пятьдесят сентаво. Очевидно, сам пугался своих непомерных алчности и нахальства.

Медовый месяц они провели в Такско, рука об руку бродили при луне по улочкам, мощенным булыжником, и засыпали друг у друга в объятиях.

Есть в ней что-то волшебное, чарующее. Просто дух захватывает. В тот самый миг, когда Джон впервые увидел ее, он сразу понял: либо женится на ней, либо лишится покоя на всю оставшуюся жизнь.

Джон смотрел на молодую жену, и она казалась ему незнакомкой, замкнутой и заколдованной; невозможно поверить, что долгие тихие ночи она проводила в его объятиях. Он вспомнил ее упругое, теплое, шелковистое тело, страстную музыку любви. Но странное дело, стоило ему подумать о ней, как его почему-то охватывало смущение, словно он участвовал в какой-то сладкой оргии... Становилось жарко при мысли о том, с какой жадностью он набрасывался на нее, как бешено колотилось у него сердце, как временами останавливалось время... Они настолько тесно сплетались, что казалось, будто сливались в одно целое. В такие минуты Джон вряд ли мог с уверенностью сказать, где его тело и где тело Линды. Однако задним числом чувствовал странный стыд, словно во всем, что они делали, было что-то непорядочное, недостойное. Он вспомнил один случай в детстве. Однажды, приехав на каникулы в имение дядюшки, Джон, спрятавшись в кустах, наблюдал за странным поведением одного из гостей. Хрипло расхохотавшись, подвыпивший мужчина чиркнул спичкой о чистый, прекрасный беломраморный живот садовой статуи богини Дианы. После того как гости ушли, Джон побежал на кухню, взял жесткую щетку и мыло и стал оттирать желтый след, оставленный спичкой. Прикосновение к статуе странно взволновало его. В другой раз, когда Джон снова гостил у дяди, он как-то ночью, крадучись, спустился в сад. В лунном свете белая статуя казалась живой, ее прохладная, шероховатая грудь нежно скользнула вдоль его щеки. Дрожа с головы до ног, он притронулся к мраморному лону Дианы... И от возбуждения чуть не сошел с ума. Той теплой и росистой летней ночью в саду Джон впервые ощутил себя мужчиной. Он действовал словно в бреду, понимал, что поступает плохо, постыдно, но ничего не мог с собою поделать, а статуя, казалось ему, наклонилась так, словно вот-вот упадет... Потом Джон плакал, в рот ему набилась трава – ему хотелось, чтобы статуя упала и больно его ударила.

Теперь, глядя на сидящую рядом с ним живую и теплую богиню, он любовался ее шелковистыми, гладкими светлыми волосами – гладкими и густыми. Ее волосы светлые, но не белые, а со слабым, искрящимся кремовым оттенком. У нее черные брови, овальное лицо, выразительные, широко расставленные серьезные глаза, большой рот... Рисунок теплых губ выдает ее инстинктивную мудрость. Льняное платье телесного цвета без бретелей подчеркивает золотистый загар хрупких шеи и плеч. Она полулежала, опираясь на локоть, подтянув колени к животу.

Джону Картеру Герролду не понравилось, как сидит его жена. Поза подчеркивала изгиб крутых бедер, а лиф платья отходит настолько, что ему отчетливо были видны верхние полушария маленьких грудей, твердых и упругих, совсем не похожих на холодный мрамор.