«Ким Петерсон — лучший судебный патологоанатом, она еще до вскрытия тела почти точно определит, что перенесла жертва», — размышлял Брэд.

Не говоря ни слова, Ники направилась к фургону.

Брэд вновь принялся разглядывать сарайчик. Лачуга. Амбар на ферме. Убежище убийцы. Эти стены видели, как убийца методично отнимал у женщины жизнь. Рабочий стол слышал его излияния о страстях и страхах, которые терзают его в этом мире, перевернутом с ног на голову его же собственными тайными побуждениями. Стол был свидетелем ее мольбы о пощаде. Ее предсмертных стонов.

Стараясь ступать по отчетливым следам на полу, Брэд вошел в комнату и направился к стене, на которой была распята женщина. Он стоял не шевелясь, вслушиваясь в голоса собравшихся снаружи представителей правоохранительных органов. Шелест шин, доносящийся с шоссе, его собственное дыхание — все перестало быть слышным, поскольку он жестко сосредоточился, чтобы точнее увидеть в своем воображении предполагаемую картину преступления.

Обнаженное тело женщины выглядело очень бледным при свете единственного достигающего его луча света. Словно она каким-то чудом сидела на стене, широко раскинув руки. Два круглых дюбеля, на которых держалось тело, выступали из стены под мышками женщины. Пятки были сведены, а ноги находились под углом одна к другой, образуя перевернутую букву V.

Лицо ее, как у невесты, было тщательно прикрыто белой прозрачной фатой.

Резко выдающееся вперед тело пробудило у него целую вереницу ассоциаций из истории искусств: Венера Милосская; тысячи изображений распятия Христа, статуя крылатой Ники из Лувра, бронзовая грудь которой выдается вперед, словно находится на носу старинного судна, бороздящего море.

Но это не музей. Это место преступления, и смесь жестокости и откровенной демонстративности вызвала у Брэда приступ тошноты. Ему понадобилось время, чтобы настроиться на волну внутренних ощущений и постараться мыслить, как преступник, чтобы разгадать смысл злодеяний.

Брайан Джекобс, семнадцати лет, привел сюда после школьных занятий подружку и обнаружил четвертую жертву Коллекционера Невест.

Если не считать шелковых трусов и фаты, женщина совершенно обнажена. Блондинка. Белая. Все на своем месте. Обе руки в одинаковом положении, большой и указательный пальцы касаются друг друга. Плечи, бедра тоже со всем тщанием приведены в естественное положение. Все, кроме головы.

Голова немного наклонена влево, так чтобы длинные светлые волосы, ниспадая через левое плечо, уходили под мышку. Сквозь фату видно, что глаза у нее закрыты. Никаких следов насилия, никаких признаков того, что она испытывала боль или страдала, никаких пятен крови. Только благословенный покой и естественная красота.

С нее вполне могли писать своих ангелов Леонардо или Микеланджело. Безупречная невеста.

Он вгляделся пристальнее и почувствовал, как в голове рождаются странные слова сострадания: «Я рыдаю вместе с тобой, Ангел. Я оплакиваю тебя. Оплакиваю каждую прядь твоих волос, что уж никогда не затрепещут на ветру, каждую улыбку, что никогда не озарит чей-то день, каждый чувственный взгляд, что заставит быстрее биться сердце мужчины. Мне так жаль».

— Красивая, — послышался голос Ники.

На мгновение он почувствовал острую как от укола боль утраты чувства общности с распятой на стене женщиной. Ники прошла мимо, не отрывая глаз от жертвы, и мягко прикоснулась к его руке. Дышала она ровно, разве что чуть глубже, чем обычно, и он понимал почему: глядя на дело рук убийцы, она словно проникала в темные глубины его сознания и ужасалась.

А на его сознание как лавина обрушилась вся мучительность отношений с Ники… И растворилась, уступив место образу женщины, стоящей рядом с другой женщиной. Светловолосый ангел, склонившийся над ангелом темноволосым. У одного руки бессильно раскинуты, у другого сложены на груди.