— … милостивому. Двойное горе постигло нас и ввергло каждого из твоих, о Великий, поданных в горькую печаль, — сидевший на возвышении из теплых шкур главнокомандующий негромко диктовал письмо, внимательно смотря на лежавшее рядом с ним тело. — Сначала в неравном бою с проклятыми клятвопреступниками торгами, продавшимися за медный грош, пал мой сын, славный Урякхай. Он первым из своих воинов бросился на врагов, разя подлое племя мечом и посылая в них стрелы.

Сульде на какое-то мгновение опустил голову, скрывая заблестевшие глаза.

— И лишь только когда десять по десять врагов кружили доблестного Урякхая, он пал под ударами их клинков, — писец снова заскрипел пером, покрывая пергамент темными письменами. — Еще большее горе постигло нас в День Черной луны, когда лазутчики короля Роланда, преступившего свое слово, тайно проникли в лагерь и ворвались в шатер досточтимого и славного своей мудростью кади Рейби. Они закололи всех кто был в шатре…

Командующий вновь замолчал. Прекратилось и скрипение пера.

Писец в этот момент старался не поднимать головы, чтобы даже краем глаза не увидеть тело Верховного судьи, накрытого тяжелой темно-синей тканью. Однако, любопытство, густо замешанное на страхе, все же было сильнее его, и он повернул голову.

— Я и все мои воины скорбят по этой потере, о Великий, — Сульде снова начал диктовать, но писцу все таки удалось разглядеть бледно восковое, с заостренные чертами, лицо кади Рейби. — В этот день Великий Шамор лишился одного из твоих верных слуг и столпов Веры…, — Сульде поднес к своему лицу ладони и начал наносить по лбу и щекам мелкие ритуальные раны. — По моему лицу текут не слезу, а кровь, которую сегодня прольют наши враги…, — из мелких ранок начали выступать крошечные рубиновые капельки крови, напоминавшие драгоценные камни.

В этот момент в шатре появился один из телохранителей Сульде и тихо что-то произнес.

— Наступает рассвет, — с каким-то свистящим шепотом выдал командующий, отчего у писца остро заныло под лопаткой. — Закончи послание Великому, как полагается и немедленно отправь его гонцом, — тот сразу густо посыпал пергамент мелом и аккуратно свернул его в деревянный тубус, вместе с которым тут же и исчез из шатра.

После этого Сульде медленно поднялся с возвышения и подошел к мертвому телу. С нескрываемым торжествующим выражением на лице он сплюнул на труп и с довольной улыбкой вышел на улицу.

… Первыми из лагеря словно стрела из туго натянутого лука выскочили всадники. Разномастно одетые, вооруженные кто во что горазд, остатки бывшего отряда, сопровождавшего Урякхая, со всей силы нахлестывали крупы своих коней, стремясь как можно скорее добраться до врага. Подстегивала их в этот момент отнюдь не жажда наживы, а животный, пробиравший до самых поджилок, страх.

Все они были уже приговорены к смерти и над над ними провели все необходимые погребальные ритуалы. Их лица и кисти рук были густо покрыты черным пеплом от сгоревшего камыша, которым в Шаморе окуривали умерших родственников. На шее у каждого в добавок висела деревянная тамга с глубоко выжженным символом «Комат». Именно с него начинается имея верховного демона Каториата, встречавшего в шаморском вероучении умерших перед входом в загробное царство.

Чтобы вновь вернуться в царство живых, каждый из заживо приговоренных к смерти должен был принести к шатру командующего по десять отрубленных голов врага.

Кровожадно улюлюкавшие, пронзительно свистевшие, что-то вопящие, всадники быстро покрыли расстояние, отделявшее оба лагеря друг от друга. Однако, встретили их не тучи стрел и острых копий, а самая что ни на есть обыкновенная ТИШИНА!

Удивленные этим, смертники встали перед массивными бревнами, закрывавшими вход в королевский лагерь, словно вкопанные, первые мгновение не решаясь даже прикоснуться к дереву.