Loading...
Изменить размер шрифта - +
Это были слова из прежней жизни – прежнего Симагина прежней Асе, о прежнем солнышке. Симагин тосковал по тому себе смертельно, больше всего на свете он хотел стать прежним, и при виде Аси прежние слова так и рвались из горла. Но солнце было иным, осенним. Права на прежние слова он еще не заслужил.

– Смотрите‑ка вы, – ответила Ася. – Шляпу надел. Кто ж это тебя надоумил?

– Ты не скучаешь?

– По кому? – спокойно парировала она.

– По нам с тобой.

– Нет.

– Я плохой?

– Ты никакой. Ты ничтожный, как моль. Вайсброд дал тебе идею и работу, я дала тебе любовь и ребенка – а сам ты не можешь ничего.

Он покивал.

– Скажи. Тот человек. Он не любит тебя?

– Мне неинтересно рассказывать.

– Я спрашиваю не из пустого любопытства. Это очень важно.

Она молчала. Но по ее лицу он понял. Он взял ее ладонь и поцеловал. Она позволила.

– Мне холодно, – с вызовом сказала она, позволяя.

– Ну, пойдем потихоньку, – предложил он. Они пошли потихоньку. Мимо монументального белоколонья Академии Наук, мимо облупленного салата Кунсткамеры.

– Я на пять минут. Надо поговорить, Ася.

– Неужели ты не понимаешь, Симагин, что мне больно и неприятно тебя видеть?

– Понимаю. Но это необходимо, я объясню. Только успокойся.

Она презрительно скривилась.

– Я спокойна. Это у тебя руки дрожат. Мадам твоя к тебе являлась?

– Нет, – ответил он, не сразу поняв. Разговор все время шел не туда. Он видел, что ее неприязнь нарастает, и это делало совсем бессмысленным его отчаянный подход.

– Странно. Я была уверена, что она должна как‑то отметить годовщину своего апофеоза. Даже двух апофеозов, если мне не изменяет память. Уж не умерла ли родами?

– Ася. Ты сейчас любишь кого‑нибудь?

– Я вас всех ненавижу, – сквозь зубы проговорила она. Это было то, что он надеялся услышать, и, видимо, она заметила тень непонятного ей удовлетворения, скользнувшую по его лицу, потому что остановилась – он остановился тоже – и, смерив его унижающим взглядом, добавила:

– Не беспокойся, спать мне есть с кем. А подштанники ему пусть жена стирает.

Она больна, одернул себя Симагин. Если бы он не знал этого прежде, то с очевидностью убедился бы теперь. В родном ему теле поселился другой человек. Но можно ли сказать о зарезанном, что он стал другим? Его просто зарезали. Пока не ускользнули минуты клинической смерти – надо лечить.

– Тебе было плохо со мной?

Ася неопределенно повела рукой.

– Дура была.

– Почему?

– По кочану, по капусте. Отстань от меня.

– Я хотел спросить, в чем это выражалось?

– Сидела в розовом сиропе и квакала.

– А как ты думаешь, Ася, Антону было…

– Антошка – мой сын! – крикнула она, сразу срываясь. – Мой! Ему хорошо!

– Да, я знаю. Ты чудесная, умная, заботливая мать. Разве я мог это забыть? Но с нами обоими ему было все‑таки лучше. Или нет? Как ты думаешь?

– Я не дам тебе искалечить парня. Он мужчиной вырастет, а не пентюхом. Он только‑только стал приходить в себя.

Он отрывисто рассмеялся и тут же оборвал себя.

– Прости.

– Не прощу. Иди смейся где‑нибудь в другом месте. Хоть раз в жизни подумай обо мне.

– Я думаю о тебе.

– Ты обо мне не думаешь. Ты думаешь, как бы вернуть лестную игрушку. Ты ведь у нас ребенок. А если у ребенка отбирают игрушку – пусть даже не очень любимую, достаточно, что привычную, – он клянчит, на пузике ползает.

Быстрый переход