Событий было не так уж много. И абсолютно ничего, за что бы можно было зацепиться. Какие-то идеи, догадки то появлялись, то исчезали, растворяясь в новой информации. Рассказ Бертона Харша. Провалиться мне ко всем чертям, но это не рассказ убийцы! И тем не менее он сам признался, что убивал по меньшей мере однажды. Ну, а если не убивал, то подозревался в этом так сильно, что дело дошло до предъявления обвинения.

С первых же минут Майкл невольно почувствовал к финансисту жалость, проникся состраданием. Парню не повезло, он как угорь извивался на подготовленной шантажисткой сковородке, а из всех статей уголовного кодекса шантаж Майкл Шейн ненавидел сильнее всех. Он знал о предпринятой попытке вымогательства, и ему трудно было определить, как же на самом деле он к ней относится, чувствует ли что-нибудь?

В глазах закона шантаж не является оправданием убийства, это верно, но в случае с Бертоном Харшем, принимая во внимание чудовищные, невосполнимые потери, которыми Сара Мортон ему грозила, это все-таки хоть какое-то смягчающее обстоятельство.

Если же Харш заманил Беатрис Лалли в ловушку и совершил второе убийство, то все дело представало в совершенно новом свете. До настоящего момента, насколько Майкл понимал, Бертон Харш являлся единственным человеком, который каким-то образом мог догадаться о местонахождении мисс Лалли. Как связать тогда Харша и Пейсли? Для этого Майклу не хватало фактов. Но в любом случае, кто бы ни был этот звонивший, выйти из такси он велел в квартале от отеля, где остановился Пейсли.

Совпадение? Можно допустить, но Шейн не верил в совпадения, особенно когда это касается нескольких человек, прямо или косвенно замешанных в делах убитого. Пейсли и Харш могли быть связаны чем-то, что пока еще не выплыло на поверхность. А что, могли бы, и Майкл не удивился бы, если бы за всем, что удалось обнаружить, проступила фигура Эдвина Пейсли.

Доехав до полуострова, Майкл стряхнул с себя навалившиеся заботы и по Пятой выехал к знакомому ночному бару.

Он поставил машину, вошел внутрь и, обратившись к телефонному справочнику, отыскал в толстенной книге рабочий и домашний адреса Бертона Харша. Домашний значился где-то южнее Семьдесят Девятой улицы, на дальнем конце пляжа, и соответствовал, если Майклу не изменяла память, одному из самых внушительных и шикарных имений, выходивших на том участке побережья на океан.

Ехать пришлось быстрее, чем раньше. Шейн надеялся, что деньги по его адресу уже доставлены, спрятаны в сейф, но так это или нет, выяснится окончательно в ближайшие полчаса.

На небе появились облака, звезд стало меньше, и резкий ветер с океана с диким неистовством кидался на волнорезы и на заснувший до утра тихий берег. Пожирающий милю за милей автомобиль нес своего хозяина все дальше и дальше, мимо плотно застроенных жилых районов, мимо подползающих к самой воде огромных отелей и еще дальше, туда, где на металлических табличках, прикрепленных к каменным аркам ворот, тускло высвечивались имена богатых владельцев.

Имение Харша по территории было одним из наиболее солидных, его окружала низкая массивная стена из светлого известняка. Шейн остановился перед двумя высокими столбами с провисающей между ними тяжелой цепью, выключил фары и, обойдя автомобиль сзади, нырнул под цепь и пошел к дому по широкой и тщательно ухоженной подъездной дорожке, по обе стороны которой росли стройные австралийские сосны. За рядами сосен слились в одну сплошную темную массу пальмы, подстриженный кустарник и внушительных размеров особняк в три этажа. Идти было легко, потому что звук шагов заглушал играющий верхушками пальм ночной ветер и едва ли не громче его рокотали набегающие на берег волны.

В доме было темно.