— Так ты ведь тоже Александр Сергеевич?

— Угу, только Носков.

— Здорово! — понял Федину мысль тем временем Петька. — Смотри, Сань, что получается. Федька — Федор Михайлович, как Достоевский. Я — Петр Ильич, как Чайковский. А ты эфиоп наполовину, да еще и Александр Сергеевич. Да нас тут целая «Могучая кучка» собралась. Творческая компания. Мы ли до Крыма не доедем?

— Мне вообще-то до Африки, — уточнил Александр Сергеевич и поднялся с вокзальной скамейки — к этому времени они уже сидели на станции «Калуга-2». — Пошли, там какой-то поезд подходит, кажется, до Киева или до Одессы, нам и тот и другой сгодится, все ж к заветной цели приблизимся.

Глава II. Попутчики

«Сажал» их Саша на поезд не совсем так, как ожидал Федя, и совсем не там, где садятся нормальные пассажиры. Он вел их вокруг остановившегося поезда, огибая его с хвоста, и проводил по дороге инструктаж «юного безбилетника».

— Хватайтесь за поручни и висите, — растолковывал Саша. — Когда подойдем, я покажу вам приступочку, куда можно ногу поставить. Не бойтесь, скорость здесь у поезда маленькая, пока он еще разгонится, я за это время и внутрь зайду, и вам двери открою. Да не бледней, не бледней, — похлопал он Федю по плечу, — я таким способом от Петербурга до Твери доехал, только оттуда на электричке, и то потому, что мне подработать было надобно. Это плацкартный, цепляйтесь, — закончил инструктор, останавливаясь у одного из вагонов.

И без того не самый легкий рюкзак как-то особенно потяжелел, когда Федя ухватился за гладкий белый поручень, а Саша подсадил его сзади. Рюкзак сразу потянул Федю вниз стопудовым грузом, будто там не палатка и свитер, а гири чугунные напиханы.

«Что, если он не успеет нас внутрь впустить, прежде чем поезд разгонится?» — навалилась леденящим ужасом жуткая мысль. Федя тут же усиленно погнал ее прочь, понимая, что о таких сложностях ему сейчас задумываться не стоит, — лучше вообще тогда сразу же отцепляться, пока поезд еще у платформы стоит, и возвращаться домой, сдаваться родителям. Впрочем, Федя бы, конечно, теперь так и поступил, если бы только Петьки рядом не было. Но, оглядевшись, он увидел своего друга — тот точно так же висел у следующих дверей того же вагона. Петька, словно ждал этого, помахал Феде рукой и чуть не сорвался, потому что поезд качнулся и тихо поплыл над крупным грязным гравием, которым был густо засыпан промежуток между соседними путями.

«Где же Саша?» — опять испугался Федя. Занятый своим благоустройством на рискованной и неудобной позиции, он совсем упустил тот момент, когда их новый темнокожий попутчик скрылся из виду. «Ну и где он теперь? На дверях вроде бы нигде не висит». Федя отогнулся, насколько хватило духу, посмотрел вперед и назад вдоль поезда. Нет, никого, кроме него и Петьки, на его зеленом боку не было. А гравий под ногами мелькал все быстрее и быстрее, все сильнее и сильнее раскачивался вагон, за поручни которого уцепились безрассудные путешественники.

Это взрослое слово «безрассудство» само забралось откуда-то в Федину голову и теперь засело там так, что он уже не мог с ним сладить. Слово было коварное, оно не только поселилось в мозгу, но и расползалось по душе и телу холодными щупальцами — осьминог какой-то безжалостный, а не слово.

А еще пугала тьма за спиной, пугала неизвестностью. Там, на освещенной станции, темноту рассеивал электрический свет фонарей, а здесь, хоть всего-то отъехали меньше километра, стало уже совсем темно. Они специально дожидались позднего времени: Саша утверждал, что в сумерках легче на поезд сесть.