- Вот так штука, - говорю, - жили, веселились люди, и нет их больше. Царство им небесное. Но а невесту свою все навестить нужно.

   - Что вы, что вы, - замахал на меня руками Александр Иванович, - да разве это возможно сейчас?

   - А почему бы нет? - спрашиваю.

   - Я же говорю вам, что наложен придворный траур, и пока не истечет срок, графиня не только никого не может видеть, а обязана сидеть взаперти, шторы на окнах у нее спущены, на зеркалах кисея, а сама она сидит, грустит да постное кушает. Если вы вздумаете к ней сейчас поехать, то глубоко оскорбите всех ваших будущих родственников, а то, того и гляди, дядюшка вернут вам деньги и слово, т. е. не видать вам тогда графини как своих ушей. Впрочем, делайте как хотите, я вас предупредил, а там как знаете. Я отправлюсь сейчас к себе, запираюсь в номере и не увижусь с вами до послезавтра, т. е. до конца траура.

   И он ушел.

   - Что же мне теперича делать? - подумал я. - Экая, в самом деле, оказия. Неужто тоже запереться в номере на 48 часов?

   А, пожалуй, следовает. Хошь я и не граф, а все-таки, можно сказать, почти что графского происхождения.

   Подумав еще маленько, я спустил шторку в окне, завесил простыней на шкафу зеркало и, усевшись в кресле, вздремнул. Скучища страшная была за весь день. Вечерком съел холодной осетринки, маринованных грибков, киселя, вспомнил покойничков, выпил стаканчиков пять чаю, да и на боковую.

   27 июня.

   Продрал глаза и испугался. В комнате тьма египетская. Уж не ослеп ли? Но затем припомнил траур! И шторка на окне наглухо завешана. Зажег электричество. Весь день не одевался, ни к чему, все равно в трауре, даже рожи не вымыл. Для занятия перечитывал свой дневник. Бойко, можно сказать, написано: со вкусом и с выражением.

   Опасаюсь, что описание времяпрепровождения в каюте с Вяльцевой больно по-похабному вышло, ну да наплевать - правда для писателя прежде всего! Днем поел блинчиков с икоркой, опять же кисель (упокой душу родственничков!). Тощища смертная!

   Завтра увижу Вандочку, поди, похвалит за этикетность.

   28 июня.

   Караул!... Ограбили!... Ах, они, чтоб им... Вот уж опростоволосился.

   И князья, и графья, и сам Александр Иванович - все оказались жуликами первосортными. А я-то, дурак, десять тысяч отвалил, ложки заказал, вот тебе и Веди-Слово, вот тебе и графская корона!

   Ровно в 12 подкатываю по Скатертному переулку к 12 номеру Дома, бегу через двор в подъездок, звоню во 2-м этаже к графине.

   Звоню раз, звоню другой - не открывают. Стал стучаться громче, громче - никого. А тут на площадку открывается дверь насупротив, высовывается бабья голова:

   - Вам кого, господин, надобно?

   - Как кого? - говорю. - Невесту, графиню Подгурскую.

   - Никаких здесь графинь нет и не было.

   - Что же вы, с ума спятили? Говорю вам, невеста моя здесь живет, графиня Подгурская.

   Баба покачала головой и говорит:

   - Нет, жила здесь девица Николаева, да только вчера утром выехала. Я сама видела, как дворник пожитки выносил. А коль не верите, справьтесь сами у него.

   Сперло у меня дыхание, а в голове промелькнуло: уж не обчекрыжили ли меня? Полетел к дворнику.

   - Да, действительно, - говорит, - в четвертом номере проживала по паспорту девица Николаева, а только вчерашний день от нас уехали. - И, подумав, добавил: - Да только это не жилица была - прожили у нас четыре месяца, за квартиру деньги задерживали, домой водили разных мужчин, одним словом, гулящая.

   Вижу, дело плохо. Раз дворник, посторонний человек, и так карикатурно о ней выражается, значит птица не Бог весть какая.