|
Вот только их было значительно больше, чем обычно. На переднем плане стройными рядами высились здания, которых он никогда раньше не видел. Другие, те, которые он знал наизусть, тоже выглядели иначе: целые, сияющие, а вовсе не полуразрушенные, с дырявыми, иззубренными стенами. Холстон смотрел на зелёные холмы и воображал, что вот сейчас, в эту самую минуту на одном из них покажется Аллисон... Вот ещё чушь. Откуда ей знать, что его изгонят именно в этот день? Помнит ли она, что сегодня — очередная годовщина? Пусть он и пропустил две предыдущие, но всё же? Холстон проклял свою былую трусость — он потерял столько времени! Нет, Аллисон не придёт, это он должен отправиться к ней.
Ему вдруг страстно захотелось так и сделать: сорвать с себя шлем и противный костюм и припустить по склону в одном углеволоконном «исподнем», всей грудью вдыхая резкий, свежий воздух и безостановочно смеясь — пока не найдёт свою жену где-то в невообразимо огромном городе, полном людей и звонкоголосой ребятни. Но нет, надо выдержать марку и закончить работу. Он не был уверен, зачем, но до него это сделала его жена, и так же поступили остальные. Холстон теперь тоже член «клуба вышедших наружу». Он просто обязан подчиниться, потому что это обычай; те, кто его установили, знали, что делали. Он отыграет спектакль до конца. Раз до него так поступали все, значит так надо, это их общая тайна, и её узы нерушимы. Поэтому Холстон неуклонно придерживался инструкций и следовал номерам на карманах; очистка шла на автомате, а сам он в это время размышлял о сложности и разнообразных возможностях открывшегося ему мира — такого огромного, что можно прожить целую жизнь, и так и не увидеть всего, не надышаться, не напиться и не наесться. Холстон мечтал об этом всё время, пока возился с третьей линзой: наносил, вычищал, протирал и снова наносил. Потом двинулся к четвёртой камере. Пульс отдавался в ушах, сердце шумно колотилось о сдавленные костюмом рёбра. Скоро, скоро, твердил он себе. Поменял скребок, убрал грязь с последней линзы, потом протёр её салфеткой и нанёс защитную плёнку, после чего убрал инструменты и флаконы на место, в пронумерованные карманы, не желая загрязнять прекрасный природный ковёр под ногами. Закончив, Холстон сделал шаг назад, в последний раз заглянул в камеру, зная, однако, что никто за ним не наблюдает, а затем повернулся спиной к тем, кто в своё время повернулся спиной к Аллисон и всем другим изгнанникам. Есть, есть причина, почему никто из вышедших не вернулся назад, думал Холстон, так же, как есть причина, почему все производят очистку, хотя и клянутся, что не станут. Он был свободен. Пора присоединиться к остальным. И он устремился к той тёмной лощине на склоне холма, куда пошла его жена. Знакомой груды, недвижной, словно камень, он больше не видел, а значит, решил Холстон, она тоже была лишь ещё одной мерзкой иллюзией.
7
Холстон прошёл уже шагов сто вверх по склону, восхищаясь чудесной травой под ногами и сияющим небом над головой, когда это началось. Страшная судорога свела живот, словно от долгого голода. Сперва он подумал: это оттого, что он слишком активно двигается — то чистил, как заведённый, теперь вот несётся очертя голову в своём нескладном костюме. Ему не хотелось снимать его прежде, чем он перевалит через вершину холма, скроется из вида обитателей Шахты — пусть те, кто внутри, пребывают в плену своих иллюзий. Он сосредоточил внимание на верхушках небоскрёбов и заставил себя идти медленнее. Шаг, ещё шаг... Он столько лет бегал по лестницам — тридцать этажей вверх и вниз, что уж с этой-то нагрузкой он должен справиться! Ещё один спазм, на этот раз сильнее. Холстон застонал и остановился, ожидая, пока боль пройдёт. Когда он в последний раз ел, кстати? Вчера вообще ничего не ел. Вот дурень! А когда он в последний раз ходил в туалет? Не помнил. Наверно, придётся избавиться от костюма раньше, чем намеревался. |
