— Вам говорили, что Вы на Санчо Панса похожи?

— И она туда же! Да что вам этот Панса дался! Вот с детства этого Сервантеса ненавижу!

— Ну, простите, — Аня еле сдержалась от смеха, — в душе Вы же Дон Кихот!

— Думаешь?

— Конечно! Такие картины может писать только человек с душой Дон Кихота. Дон Кихот-то Вам нравится?

— Нравится, — Петр задумался. — Знаешь, я никогда не смотрел на себя с этой точки зрения. Сервантес тебя не забудет! Ты нас с ним помирила, а этой вражде уже лет двадцать пять. Как звать?

— Анна, — ей хотелось добавить «королева Франции», но равновесие в настроении Петра было таким зыбким, что она удержалась.

Они шли по Арбату. Потом шли какими-то тропами по дворам.

— Пришли, могу чаем угостить, — Петр делал вид, что ему всё равно.

Аня поняла, что ему хочется поговорить. Он производил впечатление человека, который всё время оказывается в роли «младшего» или «ведомого». И в общении на равных у него всегда был дефицит. Так бывает, когда человеку с детства не дают самостоятельно найти свою точку опоры, и потом не дают, и позже опять не дают. А еще чуть-чуть времени спустя, говорят, что у него нет этой самой точки опоры. И окружают уже бессрочной опекой. И человек больше не стремится к каким-то исканиям, но томление на него иногда находит. Вот как сейчас.

В мастерской было тесно. Когда-то это была квартира. Однокомнатная квартира в центре. Наступил момент, когда пришлось выбирать: либо она будет жильем, либо — мастерской. На помойку были вынесены стены и вся мебель, кроме маленького стола и дивана. Жены дома не было. Когда она вернулась, то сказала, что это он не вещи, а ее саму вынес на помойку.

— Прощай, Петр, — сказала жена.

— Может, чаю выпьем? — спросил Петр жену.

Он и сейчас наливал чай. Только Ане.

— Так и сказал? — Аня понимала, что глупость сморозила, но сдержаться не могла.

— Ага, думал, выпьем чаю — помиримся.

— А она?

— Ушла. Не стала пить.

— Может, хоть кухню надо было оставить?

— Я большое полотно писал — нельзя было. Надо было все стены убрать. Сейчас уже отказался от больших форм. Сейчас бы не стал убирать, а тогда — никак нельзя было стены оставить! Ну должна же жена художника такие элементарные вещи понимать! Или я не прав?

— Прав.

— Вот видишь, ты — не жена художника, а понимаешь.

— Можно я буду приходить иногда, чаю попить и поговорить?

— Приходи, конечно. На Арбат заходи вечером — картины всё ловчее вдвоем нести. А хочешь, возьму тебя с собой по городу ходить? Картины искать?

— Конечно, хочу!

— Только рано надо идти, а ты, поди, спать подолгу любишь?

— Люблю, но встаю рано — дворник я!

— Чего?

— Правда.

— Руки покажи! — как-то резко изменился тон Петра.

— Вот, — протянула Аня руки.

— Ага! Руки — ухоженные, лицо — ухоженное, сумка с очками — денег стоят немалых. Это ты-то дворничиха? Я художник, а не лопух!

— Петр, честное слово, дворник я! Просто я совсем недавно дворник! Из начинающих! Раньше никогда дворником не работала, а маникюр делала регулярно. Привычка еще не прошла. До сих пор каждую неделю делаю. Ну не вру я. Пошли! Двор и инвентарскую покажу. И завтра утром приходи в полпятого — мести буду. Сам во всем убедишься!

— Пошли, — прозвучало очень серьезно и решительно.