Шеннон почувствовала, как участился у нее пульс и начала дрожать рука. Она посмотрела на Колина.

– Не делай этого. Ты всего лишь мальчик, не…

– Он святой воин, – сказал Смит. – Он готов пожертвовать собой ради общего дела.

Колин не то чтобы улыбнулся, но слова Смита наполнили парня светом, лихорадочным сиянием, которое просачивалось сквозь его поры, лучилось из глаз, заставляло дрожать палец на взрывателе. Она видела: он хочет нажать кнопку. Он верил, что исполняет волю пророка, верил со всей силой юношеского максимализма.

– Джон, тут обычные люди, – сказала она, стараясь говорить тихим голосом. (Если кто услышит – начнется паника, и тогда Колин наверняка нажмет кнопку.) – Ни в чем не повинные. По другую сторону сидит женщина с ребенком.

– Я тебе все время твержу: идет война. Будет пролита кровь. Ты что, не понимаешь?

«Он не блефует.

Пора проверить, стоит ли чего-нибудь туз в рукаве».

– Понимаю, Джон. И я хочу показать тебе кое-что.

Она очень медленно, остро ощущая дрожащий палец Колина на кнопке, вытащила собственный планшетник и включила его. Повернула так, чтобы запись была видна Смиту.

Простая комната с белыми стенами, похожая на операционную и слишком яркая.

Сверкающие инструменты на подносе: скальпели, плоскогубцы, провода.

Стол и человек, пристегнутый к нему.

– Сорен? – изумленно проговорил Джон.

– Ты думал, он мертв? Мне сказали, что у него коэффициент задержки равен одиннадцати и двум десятых. Секундная боль для нас растягивается для него в двенадцатисекундную. Ты можешь себе представить?

Последовала долгая пауза. Когда Джон заговорил снова, в его голосе послышалась хрипотца.

– Я ошибался. Я не разочарован. Я испытываю отвращение. Это недостойно тебя.

– Согласна. Но виной тому не я – ты.

Шеннон сидела абсолютно неподвижно, но каждая клеточка ее тела вопила. Она чувствовала запах собственного пота. Жизни всех находящихся в поезде зависели от двух факторов: насколько Джон и в самом деле ценит своих друзей и насколько важна для него ее смерть.

– Вы его отпустите?

– Ни в коем случае, – рассмеялась она. – Но ты можешь видеть, что его никто не трогал, на нем нет ни царапинки, если, конечно, не считать тех синяков, что оставил на нем Ник. Но Эпштейн его подлечил, и с ним обходятся по-человечески. Так почему бы тебе не сказать Колину, чтобы он убрал свой пульт, сошел с поезда, и мы бы все продолжили жить каждый своей жизнью.

Лицо Смита оставалось бесстрастным, но она могла себе представить, какие расчеты производит его мозг. Взвешивает потери и выгоды. Она не сомневалась, что Джон готов пожертвовать Сореном, обречь его на мучительную смерть и взорвать всех в поезде, если он решит, что это будет ему выгодно. Скорость поезда стала падать. Они приближались к следующей станции.

«Если он приведет бомбу в действие там, то погибнет даже больше народу».

– Джон, – сказала она, – моя смерть не настолько важна. Ребенок на другой стороне вагона вскрикнул.

– Отлично, – сказал Смит. – Колин, ты молодец. Выходи из вагона. Если кто-нибудь попытается тебя остановить, взрывай поезд.

На лице парня появилось чуть ли не разочарованное выражение, но он вернул пульт в карман и резво поднялся на ноги. Когда поезд остановился, парень слился с толпой у дверей.

– Я тебя недооценивал, Шеннон. Как ты себя чувствуешь, став такой дрянью? – спросил Смит.

– Паршиво, – ответила она.