— Не переживай за него, он справится, — сказал Кен, улыбаясь так же широко, как и я.

Папа был плох. «Без изменений» — было все, что они могли мне сказать, но мне казалось, что ему стало хуже. Ночью он называл меня Кэрол, теперь он вообще не мог говорить.

— Может, мне позвонить Марии, чтобы она приехала? Она думает, что у него просто аппендицит, — сказала я по дороге домой.

— Завтра видно будет.

Мне не понравилось выражение Кена. Он уже предложил поговорить с хирургом, который по случайному совпадению ассистировал кардиологу при операции миссис Фрейзер.

Дома Кен даже не дал своему отцу поговорить со мной, он вился вокруг меня, как святой-покровитель, пока я не согласилась пойти в постель. Он проводил меня в комнату. Одеяло было отвернуто, шторы закрыты. Лулу, лежавшая рядом на коврике, приоткрыла сонный глаз.

— Выпей это, когда ляжешь. — Кен поставил рядом со мной стакан. — И спи хорошо. Если не послушаешься, я приду и отшлепаю тебя.

В первый раз после того, как мы вышли из больницы, на его лице появилось подобие искреннего веселья.

Я не знаю, чего я ожидала — или, может, знала и стыдилась признаться себе в этом. Но я точно знала, что комната странно опустела, когда он закрыл за собой дверь. Раньше он дважды, оба раза совершенно неожиданно, называл меня «любовь моя». Сегодня вечером я готова была просить, чтобы он повторил эти слова снова. Господи, вдруг он догадался? Стыд загнал меня в кровать. Но, увы, я не уснула. Внизу я еле сдерживалась, чтобы не зевнуть в лицо мистеру Фрейзеру, но теперь сна не было ни в одном глазу, меня мучили всяческие страхи. Если папе не станет лучше, имя «Тир-на-Ног» будет насмехаться надо мной всю жизнь. «Страна вечно молодых» — а ее хозяин умрет в сорок шесть, так и не увидев сына, которого так ждал. «Господи, не дай этому случиться, не забирай его от нас». Теперь я плакала, тихо, устало, избавляясь от остатков слез, начавшихся с молочных бутылок.

Дверь открылась так тихо, что только луч света из коридора потревожил меня. Я неуклюже нащупала лампу и включила ее. Ее мягкий свет озарил Кена в рубашке и брюках, с расслабленным галстуком. Я отбросила с глаз волосы и виновато посмотрела на него.

— Ах ты, негодяйка, — сурово сказал он. — Я что тебе сказал?

Казалось таким естественным, что он пришел — друг, старший брат, иногда даже похожий на папу. Когда мне было три года, я просыпалась, если у меня болел живот, крича: «Папа! Папа!» — а потом протягивала руки вверх, и меня поднимали в другой мир, где руки успокаивали, а голос шептал ласковые слова.

И вот теперь мои руки невольно поднялись и обхватили Кена за шею. Сначала все было очень спокойно, его щека прижималась к моей, безмолвно утешая, а потом внезапно, как вспыхнувшая спичка, все изменилось. Руки сжали меня словно тиски, губы были горячими и требовательными. Они нерешительно отодвинулись… а потом вернулись, целуя меня так, как никто раньше не целовал.

Я была потрясена — неуверенна, — а потом ни то ни другое. Я не любила его, но он хотел моих поцелуев, а я вдруг захотела его поцелуев. Когда он наконец оторвался от моих губ, я удивленно произнесла: «Что случилось?» — и поднесла руку к губам. Он почти грубо ответил:

— То, что обычно случается, когда играешь с огнем. Ради бога, Кон, больше никогда так не делай.

— Извини. Я не хотела. Я на секунду забыла, что ты не…

— Не Саймон Поррит?

— Нет, нет, не мой отец.

Он долго молчал, потом сказал:

— Извини, я начинаю заговариваться. Этого больше не случится. А теперь я действительно отшлепаю тебя, если ты не ляжешь и не уснешь.