|
Любое достоинство рассматривается как недостаток, как повод для порицания. Пороки других нравятся как выгодный фон, как основание для гордости собой. Надо брать мир таким, каков он есть. Вы говорите о моем терпенье, о моей преданности делу. Другие говорили о моем бескорыстии, о моей суровой и скромной жизни. Думаете, что все это мне простят? В этом заключается опасное преступление, которое разжигает исключительную ненависть. Только некоторые избранные души, чистые и великодушные, воспринимают это с любовью, которая порождается сходными качествами, остальные же становятся смертельными врагами. Такова судьба. Я считаю большой удачей иметь хорошие отношения и дружбу с несколькими преданными сердцами, способными на большое чувство и большие жертвы; это сила, подобной которой нет в мире. Положение дел остается плохим, опасным, но не безнадежным. Ведь это не может длиться бесконечно: вот в чем утешение и надежда».
Скажем прямо, слабое утешение и смутная надежда для узника Венсеннского замка. Обрывочные сведения, доставляемые Бланки матерью, рисовали безотрадную картину политической эволюции. Республика, ради спасения которой якобы и пришлось расправиться с рабочими в июне, идет к упадку. Теперь она ликвидирует и другую свою опору — поддержку мелкой буржуазии. Ее представители в рядах Национальной гвардии недавно яростно подавляли пролетариат, защищая свою собственность. Но Учредительное собрание теперь голосует за строгое взыскание долгов и обрекает на разорение десятки тысяч лавочников и других мелких буржуа. Оказывается, они спасли собственность, но не свою, а крупных капиталистов и банкиров. Собрание разрабатывает и принимает новую конституцию. Ледрю-Роллен заикнулся было о том, чтобы упомянуть в ней о «праве на труд», провозглашенном Временным правительством весной. Но ситуация изменилась, и «право на труд», объявленное мятежным девизом, отвергается. Однако самое опасное в том, что конституция открывает дорогу восстановлению монархии. Учреждается должность президента, получающего всю реальную власть. Его будут выбирать прямым голосованием, а он станет носителем суверенитета нации. Это положение конституции имеет тем более зловещий смысл, что на политической сцене выдвигается на первый план фигура «племянника своего дяди» Луи Бонапарта. Еще при Луи-Филиппе он два раза устраивал заговоры для захвата власти. Но его опереточные авантюры не воспринимали серьезно. Теперь положение иное. Отменен закон о вечном изгнании семейства Бонапартов из Франции. Республика сумела с помощью республиканцев из «Насьональ» и «Реформ» необычайно быстро потерять надежную почву, оттолкнув от себя и рабочих, и крестьян, и городскую мелкую буржуазию. А Бонапарт обещает что-нибудь всем, даже рабочим! Ведь он заранее сочинил брошюру о борьбе с бедностью. Крестьяне, болезненно задетые тем, что республика обложила их добавочным налогом, мечтают о возрождении империи. Персона Луи-Наполеона растет на глазах. Среди мелкобуржуазных демократов и республиканцев царят уныние и растерянность. Теперь они горько сожалеют, что допустили в июне расправу с рабочими. Память об июньском побоище не перестает тревожить совесть многих. 3 октября на собрании в редакции газеты «Пепль» Жозеф Прудон выступил с таким саморазоблачением: — Что касается лично меня, то память об июньских днях будет лежать на моей душе вечным тяжким бременем, укором для моей совести. С болью признаю: до 25 июня я ничего не предвидел, ничего не знал, ни в чем не разобрался... Я, как и вы и как столько других, был болваном. Я по парламентскому тупоумию не сумел выполнить свой долг народного представителя. Я был там, чтобы видеть, и ничего не видел; я был там, чтобы бить в набат, и молчал! Я поступал как собака, которая пе лает при приближении врага. Я, избранник плебса, журналист пролетариата, обязан был не оставлять эту массу без руководства и без совета... Из дальнейших прочувствованных слов Прудона выяснилось, что он видел свою обязанность в том, чтобы убедить рабочих не браться за оружие и ничего не требовать от правительства. |
