Королевские войска, возглавляемые маршалом Марионом, пытаются наступать в направлении восточных районов города, целиком охваченных восстанием. Им удается захватить отдельные баррикады и продвигаться по узким улочкам. Но позади солдат, с трудом пробивающихся под огнем из окон, под градом сыпавшихся на них обломков мебели, всего, что попадало под руку, баррикады немедленно восстанавливаются снова. Мармон боится попасть в западню и, чтобы сохранить войска, приказывает отступить. Он хочет превратить район Лувра в цитадель среди восставшего города. Маршал посылает к королю в Сен-Клу одного гонца за другим, умоляя о политических уступках. «Это уже не волнение, — пишет он, — это революция. Ваше величество немедля должны принять меры для успокоения народа». Но король, который с террасы дворца видит панораму Парпжа с очагами пожаров, как будто не слышит отзвуков стрельбы и звона набата. Он требует «держаться и ждать». Карл X самоуверенно отвергает попытку группы правых либералов вступить с ним в переговоры с целью компромисса. Между тем уже 28 июля целый полк из двух тысяч солдат переходит на сторону восставших. Повстанцы продвигаются по левому берегу, занимают Бурбонский дворец, приближаются к Дому инвалидов. Вечером почти весь Париж, кроме Лувра и Тюильри, уже в руках восставших. На другой день к ним переходят еще два полка. Оставшиеся бегут из Лувра, и над зданием королевских дворцов тоже поднимаются трехцветные флаги. В середине дня герцог Ангу-лемский, сменивший смещенного королем Мармона, вынужден оставить город с остатками своих войск. Он сообщает королю, что Париж окончательно потерян. Только тогда Карл X решился наконец подписать указ об отмене злополучных ордонансов и о включении в правительство нескольких умеренных либералов. Но было уже поздно...

Между тем Бланки в самом центре событий, но лишь в роли рядового бойца, воодушевленного как и все, но болезненно сомневающегося в исходе событий. Когда королевские войска оставили Париж, он пришел в Ратушу, где в коридорах, на лестницах и в залах стоял оглушительный шум от споров и речей. Казалось, кричали все сразу. У Бланки в кармане два пламенных призыва к борьбе. Он даже написал план действий в ходе восстания, тактику боя. Но теперь это уже никого не интересует, ибо враг побежден. Что же дальше? Здесь этого не знает никто, ну а если и знает, то может сообщить только случайно оказавшимся около него слушателям. Пытался ли Бланки говорить? Он никогда ничего не рассказывал об этом. К тому же вряд ли мог произвести на кого-либо впечатление безвестный двадцатипятнлетний молодой человек. Один из близких к семье Бланки писал о том,как выглядел Огюст в революционные дни июля 1830 года: «Он был очень маленьким, тщедушным, без всякой претенциозности, начисто лишенный способности к эффектному шарлатанству. На него либо не обращали внимания, либо относились с презрением к его советам, с недоверием и неприязнью к его слишком пронизывающей проницательности».

Но, по правде говоря, и проницательностью он также явно не обладал. Сохранилось любопытное свидетельство Жюля Мишле, знаменитого историка, тогда еще совсем молодого. Вечером 29 июля он сидел в салоне мадемуазель Монгольфье, где собрались завсегдатаи, все эти литературные дамы и подающие надежды способные молодые люди. Стоял жаркий день, и окна были открыты настежь. К тому же все присутствующие жадно ловили звуки, долетавшие с улицы. Ведь никто ничего толком не знал о происходящем в Париже. Но вдруг на лестнице раздались быстрые шаги и на пороге возникла маленькая фигурка Бланки. Весь его облик, его горящие глаза сразу приковали внимание. Одежда помята, испачкана и порвана; руки, даже лицо черны от пороха — он явился прямо из гущи борьбы. Бланки с грохотом поставил на паркет грозно лязгнувшее тяжелое ружье и с выражением ликующего торжества провозгласил:

— С романтиками покончено!

Как, значит, кровопролитная борьба шла лишь ради того, чтобы сокрушить какое-то, пусть и крупное литературное направление? Неужели люди сражались и умирали ради того, чтобы покончить с дюжиной писателей и поэтов, воспевавших средневековую феодальную романтику, превозносивших, подобно Шатобриану и Ламартину, добродетели легитимизма и Бурбонов? Но ведь религиозно-мистическим и легитимистским идеалам романтиков эпохи Реставрации уже нанесен сильнейший удар новым, передовым романтизмом, хотя бы Стендалем.