Префект обратился к министру внутренних дел с просьбой разрешить высылку Бланки из департамента. Однако предпочли другую, более эффективную меру борьбы с революционером, объявленным «очень опасным». Решили любой ценой обнаружить какое-либо столкновение Бланки с законом, чтобы упрятать его в тюрьму. Но он ведет себя настолько осторожно, что придраться трудно. Правда, он ежедневно ходит в редакцию местной оппозиционной газеты «Курье де Луар-э-Шер». Здесь он внимательно прочитывает все парижские газеты: выписывать их он не в состоянии. Нет у него, по существу, и своего постоянного дома. Живет он в бедном рабочем пригороде, где теснятся убогие домишки. Именно здесь, в Блуа, 24 февраля 1848 года Бланки узнал о революции в Париже, о свержении Луи-Филиппа, о провозглашении республики.

Для всех, кто интересовался политикой, это не было неожиданностью. Ее приближение предсказывали многие. Ламартин еще в прошлом году говорил о надвигавшейся «революции презрения». Действительно, король и Гизо давно уже вызывали не только ненависть, но и презрение своей тупой консервативной политикой, которая привела дела Франции к полному расстройству. Июльская монархия обанкротилась в прямом и переносном смысле. «Июльская монархия, — писал Маркс, — была не чем иным, как акционерной компанией для эксплуатации французского национального богатства». Острейший финансовый, промышленный и торговый кризис со всей силой ударил по делам этой компании, которая умела только грабить, но уже была неспособна хоть как-то управлять. Кроме кучки богатейших финансистов, наживавшихся на новых бедствиях, недовольны были все, включая основную часть буржуазии. Что касается рабочих, то их положение оказалось отчаянным. Только в Париже было 200 тысяч безработных.

Но внешним признаком приближения революции стал, как это ни странно, звон бокалов] Уже летом 1847 года началась кампания по устройству оппозиционных политических банкетов. «Я пью за рабочих, — провозгласил Ледрю-Роллен на банкете в Лилле, — за их неотъемлемые права, за их священные интересы, до сих пор остающиеся неудовлетворенными...» Разглагольствования деятелей типа Ледрю-Роллена имели на деле мало общего с делом рабочего класса. Но они, несомненно, свидетельствовали о резком ослаблении политических устоев июльской монархии. Луи-Филипп, как и его любимый министр Гизо, не видели особой опасности. Правда, в декабре король осудил кампанию банкетов, «возбуждаемую враждебными или слепыми страстями». Назначенный на 19 января очередной банкет был запрещен. Тогда его перенесли на 22 февраля и призвали провести в этот день демонстрацию протеста против посягательств на свободу собраний. Организаторы этого банкета либеральной буржуазии вовсе не стремились к революции. Не хотел ее и левый республиканец Ледрю-Роллен. Против вооруженного восстания выступал и социалист Луи Блан, предостерегавший против «безрассудных увлечений».

Эти призывы не успокоили никого, и демонстрация 22 февраля оказалась неожиданно очень многочисленной. «Долой Гизо!», «Да здравствует реформа!» — таковы были главные лозунги ее участников. Речь шла сначала лишь о смене ненавистного министра и об увеличении числа избирателей. Но произошли стычки демонстрантов с полицией, а кое-где начали строиться баррикады. На следующий день все это приобретает более значительные масштабы. Луи-Филипп был в этот день ошеломлен очевидными признаками того, что буржуазная по своему составу Национальная гвардия не будет его защищать.