Однако к рассказу Ключевского некоторые отнеслись недоверчиво. Люди простых занятий — хлеборобы, строители, горняки, транспортники — весьма смутно представляли, какую роль в создании фильма выполняет сценарист. Актеры — дело ясное, режиссер — тоже, оператор — это тот, кто снимает на пленку А сценарист? Юрий попытался объяснить самым популярным образом: режиссер, оператор, актеры не могут приняться за работу, пока будущий фильм весь, целиком, со всеми эпизодами, сценами, деталями не возникнет в воображении автора сценария, а он, Юрий Ключевский, является одним из тех, кто придумывает будущие фильмы, пишет сценарии, иными словами — пьесы для кино.

Вот это-то и смутило слушателей. Как так? Неужели этот Юрка способен выдумать такое, что потом миллионы зрителей, увлеченно ахая, будут пожирать глазами в залах кинотеатров. Ключевскому не поверили, решили: Юрка «заправляет арапа» — ведь фильмов, снятых по его сценариям, не существовало. Не обошлось и без чувства зависти: если парень говорит правду, значит, он голова, особый талант, не чета им. И какой-то шутник пренебрежительно махнул рукой: «Юрка, дело ясное, что твое дело темное. Словом — Чарли Чаплин!» Все рассмеялись удовлетворенно, беззлобно, и к Ключевскому прилипло это прозвище.

Юрий понимал, что его мечтания во многом подобны тем сладостным видениям, какие возникают в померкнувшем сознании наркомана. Он мог часами наслаждаться своими отчаянными приключениями, подвигами, жить героической, но — увы! — вымышленной жизнью. Тем не менее, он утешал себя мыслью, что это не только иллюзорное бегство от ужасной действительности, но, прежде всего, поиски реальных путей к освобождению. Одновременно Юрий как бы шлифовал свое профессиональное мастерство: мозг его был занят в основном работой над сценарием С коротким, выразительным названием «Побег», эпизоды которого предстояло разыграть не профессиональным актерам перед объективом кинокамеры, а самим пленным перед дулами вражеского оружия. Сценарий этот должен был стать судьбой Юрия Ключевского и его товарищей.

Сколько придумал Юрий способов исчезнуть из лагеря, какие удивительные по дерзости и смелости планы побега были детально разработаны им! Варианты, варианты, десятки вариантов... Все они оказались неосуществимыми. Но Юрий не сдавался. И вот...

На сей раз Юрий разрабатывал вариант с переодеванием — самый фантастичный из всех, какие приходили ему в голову до сих пор. В его воображении пока все шло гладко, даже слишком, и это пугало Юрия. Он старался сдерживать полет своего воображения: «Не спешить, только не спешить, обдумать каждую мелочь...»

Годун первый заметил его возбужденное состояние. Как бы случайно тронул локтем шагавшего рядом Шевелева и кивнул головой назад. Шевелев понял, но виду не подал, сделал несколько шагов и лишь тогда оглянулся. Сохраняя нарочито безразличный вид, он скользнул взглядом по лицу Ключевского. Беспокойство, мелькнувшее было в глазах Ивана Степановича, сменила грустная нежность — любил он этого странного мечтательного юношу. Он быстро отвернулся, сморщил губы.

Хотя эти двое не произнесли ни слова, короткий разговор все же состоялся: они давно уже научились понимать друг друга по скупым жестам, взглядам, мимике. Петр Годун сказал: «Иван Степанович, погляди-ка на Чарли. Что это с ним? Заболел или снова бредит...» — «Мысли у него»,— ответил Шевелев, взглянув на Юрия. «Окликнуть?» — Годун боялся, что Ключевский, находясь в таком состоянии, может споткнуться, упасть. «Не трогай. Обойдется. Пусть помечтает...» — сказал Шевелев.

Прошли несколько метров, и Годун произнес уже вслух, но так тихо, чтобы слышал только сосед:

— Он все-таки чокнутый, наш Юрка. Все время за журавлями гоняется.

— Такие-то журавлей и достигают, Петя,— так же тихо ответил Шевелев.