|
— А ты, — повернулась она к Расулову, улыбающемуся сквозь темные усы, — ты из дома выйдешь, но там оставишь самое для себя дорогое! — Она бросила перед ним несколько глянцевых пластин, где другая дама закрывала пышную грудь резным веером. — А ты, — она потянулась к Беляеву, синие бусы на шее отпали, звякнули о стакан. Было видно в вырез платья, как просторно среди легкой материи ее маленьким острым грудям. — Ты войдешь во дворец и там оставишь, что тебе самому не нужно! — Беляев недоверчиво улыбался, заглядывая в глубину ее платья, где в золотистой тени светились продолговатые груди. — А ты… А ты, — Роза уронила перед Барановым череду карт, среди которых одиноко и жарко горела шестерка червей. — Ты в дом войдешь, а из дома не выйдешь! — Она улыбалась ему, награждала его судьбой, и он благодарно ее принимал. Обнял ее гибкую талию, прижался головой к близкому острому плечу. — А вам погадать? — обратилась Роза к Калмыкову, поднося к нему поредевшую колоду, где среди черно-красных значков вращался крохотный прозрачный волчок. — Командиру могу погадать!
Свет разгорался. На блюде светились плоды. Влажно, хрупко сверкали грани стаканов. Лица офицеров были в прозрачном сиянии. Спали в казармах солдаты. В парке остывали боевые машины. В пустыне под синей луной отпечатался след транспортера. В руке у гадалки круглился крохотный бестелесный клубок, сгусток сверхплотных энергий. Калмыков поднялся: — Говорят, от судьбы не уйдешь, но лучше ее не знать! Досиживайте без меня! Но чтоб завтра голова не болела!.. Утром все роты — на плац! Он собирался уйти, осторожным движением отстраняя Розу, заступившую ему путь. — Товарищ подполковник, тогда и остальных забирайте! Кого-нибудь одного оставляйте! — капризно сказала она. — Роза, как в прошлый раз! — сказал Расулов, хватая узбекский нож. — Вешай мишень на стену! Кто поразит мишень, тот у тебя и останется! Роза оглядела всех долгим ленивым взглядом, выбирая, отвергая и опять приближая к себе поочередно каждого из четырех офицеров. — Так и будет. Кто мишень поразит, тот останется! Она подошла к туалетному столику, достала чистый платок. Помадой ярко, сочно покрасила губы. Прижалась губами к платку, оставила на нем красочный, похожий на сердечко отпечаток. Булавками пришпилила к двери матерчатый белый квадрат. Расулов вскочил, сильным рывком метнул вперед нож. Стальное лезвие прорубило ткань в красной отметке, погрузилось со стуком в дерево. Калмыков уходил, слышал возбужденные голоса офицеров, тонкий смех Розы. Запомнилась давняя новогодняя елка, где-то у письменного стола, ветка заслонила бронзовые статуэтки, чернильницы, зеленоватую глыбу стекла с вмороженным морским пауком. Колючий пышный ворох, в котором горят розовые свечки, колышутся хрупкие серебряные шары, мерцает рассыпанная пыльца. И такое волшебство, такое диво, так хочется дотянуться до раскрашенного стеклянного петуха, поймать на ладонь быструю блестящую капельку. И где-то рядом с этим дивом — мама, ее нежность, ее восторг. Раннее пробуждение в зимних утренних сумерках. Сквозь дрему — счастливая мысль — его день рождения, его праздник, где-то близко, рядом — подарки. Вот они разложены на стульчике в изголовье, новые восхитительные предметы. Длинная лакированная дудка. В раскрытой коробке глянцевитые, чуть подсвеченные кубики. Стеклянная банка с тусклым отражением окна и стремительными длинными проблесками — рыбки. Хочется их рассмотреть и хочется еще поспать, понежиться в это зимнее, темно-синее утро. Засыпая, счастливо улыбаясь, он знает — поблизости, за стульчиком с подарками — мама, ее тихая поступь, милая, нежная усмешка. |
