Там была огромная, как птица, изумрудная с переливчатыми крыльями, почти светящаяся прекрасная бабочка - парусник Маака. У нее были мохнатые лапки и чуткие серебристые антенны на голове. Как существо из другого, звездного мира. Там были огромные шелкопряды и бражники, совки и опять парусники с длинными вуалевыми хвостами, шелковистые блестящие огневки. Был в этой коллекции дальневосточный родственник махаона - черный с зеленовато-синим и желтовато-зеленым оттенками. Бабочка по названию аполлон - передние крылья белые, прозрачные, как стекло, с черными пятнами; задние крылья белые с двумя красными глазками. Серебристые перламутровки, голубовато-зеленые павлиноглазки, невыразимо красивые. Сибирский коконопряд, почти черный и охряно-желтый. Траурница с бархатистыми фиолетовыми крыльями - по ним широкая желтая кайма и ряд синих пятнышек. Яркие, нежные, переливающиеся металлические цвета, синие или голубые, солнечно-желтые с черной шелковой перевязью, красновато-палевые.

Похожие на дивные неведомые цветы, до чего они были прекрасны! И какие поэтичные названия: зорька, лесной сатир, большая переливница, дневной павлиний глаз, ночной павлиний глаз, рыжий павлиний глаз!..

Была там бабочка, жизнь которой длится всего несколько минут... Жаль, что ей не дали полностью прожить эти несколько минут! Вообще жаль, что эту красоту умертвили ради какой-то там коллекции, способной лишь удовлетворить тщеславие коллекционера. У Иннокентия ведь это только увлечение, он не энтомолог.

Я не стала дальше ничего рассматривать, а села рядом с дядей.

- Марфенька, хотите посмотреть увеличенные снимки диатомий? - предложил Иннокентий.

- Спасибо. Если можно, в другой раз... Я еще даже не поговорила с дядей Михаилом.

- Почему вы зовете его дядей? По-моему, он вам приходится дедушкой?

- Для меня он - дядя... Может, потому, что папа так и не встретился никогда со своим дядей и я - как бы вместо него. Мои родители многое не успели сделать в жизни, и я должна... сделать это за них.

- А за себя?

- За них и за себя. Они слишком рано поженились. В девятнадцать лет мама умерла. Девятнадцать... как мне сейчас. Отец должен был растить и воспитывать меня один. Нелегкое дело в двадцать лет...

У Иннокентия резко испортилось настроение. Но он еще попытался шутить:

- А вы, как я вижу, не собираетесь рано выходить замуж?

- Нет, не собираюсь.

- А когда же, годам к тридцати?

- Как сложится. Может, и позже, может, и никогда. Разве требуется обязательно выходить замуж? Даже без любви или делая вид, что любишь?

- Вы боитесь, что не полюбите?

- Наверняка влюблюсь! Я боюсь, что мне не ответят взаимностью... если я буду рубить сук не по себе. Впрочем, зачем же гадать заранее...

Я повернулась к дяде и взяла его за руку. Он ласково и как-то понимающе посмотрел на меня.

- Ну, не представляю, чтоб тебе не ответили взаимностью,- засмеялся Иннокентий. Он, кажется, вспомнил, что уже обращался ко мне на "ты".

- Не представляете? - искренне удивилась я.- Нашли красавицу!

- А красота здесь ни при чем... Ну, поговорите. Не будем вам мешать,сказал Иннокентий и увел ребят.

Когда я несколько минут спустя подошла к открытой двери на веранду, то увидела их троих карабкающимися на сопку. Кто-то тихо окликнул меня. Я повернула голову и застыла. На тропинке, по которой мы пришли к Иннокентию, стоял мой школьный друг Сережа Козырев и как ни в чем не бывало приветствовал меня.