— Мистера Дринкуотера, — торжественно сообщил он, — назначили исполнять обязанности третьего лейтенанта.

Взгляд Морриса мрачнел по мере того, как он переваривал услышанное. Мичман в ярости повернулся к Натаниэлю.

— Ты — хитрый дьявол! Почему это тебя, маленький выскочка, произвели в лейтенанты? Догадываюсь: опять лизал задницу у первого лейтенанта… Я с этим разберусь, — и он принялся расхаживать, кипя от гнева.

Дринкуотера снова затопила та холодная ярость, которая была ему знакома по сцене с раненым французским лейтенантом. В этот момент открытого столкновения сдерживаемое до поры наследие ужасного марша вглубь материка вырвалось наружу. Часть характера, которой он был обязан матери, диктовала ему со снисхождением отнестись к поведению Морриса, но события Галуды наполняли его душу звенящей сталью.

— Будьте поосторожнее, сэр, — угрожающе произнес Натаниэль, — следите за словами. Вы забываете, что я прошел экзамен на помощника штурмана, а вы даже на это оказались неспособны… А еще вы забываете, что мои показания могут отправить вас на виселицу сразу по двум статьям Свода…

Моррис побледнел, и на мгновение Дринкуотеру показалось, что тот вот-вот упадет в обморок.

— А если я расскажу насчет Треддла? — выдавил, наконец, Моррис.

При этих словах сердце Дринкуотера лихорадочно забилось, но он не подал вида, и повернулся к Уайту, широко раскрытыми глазами смотревшему на старших собратьев.

— Чоки, если тебе пришлось бы делать выбор между свидетельством, которое дам я и тем, которое даст Моррис, за кого бы ты высказался?

Мальчишка расплылся в улыбке, довольный тем, что и ему досталась доля в удовлетворении мести.

— Конечно за тебя, Нат!

— Спасибо. А теперь ты и мистер Моррис окажете мне любезность перенести вещи в мою каюту.

Дринкуотер наслаждался роскошью уединения, которую давала ему собственная крошечная каюта. Она располагалась на главной палубе, между двумя двенацатифунтовыми пушками, и разбиралась, если корабль готовили к бою. Ему теперь не досаждала постоянная суета кокпита, и он мог почитать в тишине и покое. Возможно, самым большим удовольствием от нового назначения стало право входить офицерскую кают-компанию и наслаждаться обществом Вилера и Дево. Эпплби, хотя по рангу и не был полноправным членом этого общества, являлся частым его гостем, практически завсегдатаем. В Нью-Йорке Дринкуотер обзавелся новым мундиром и шляпой с пером, но без галуна, так чтобы его наружность была соответствующей новому рангу, однако без излишней претенциозности. Зато без трофейной шпаги «на бедре левого борта», как шутил Дево, Натаниэль появлялся на палубе редко.

С каждым днем он все глубже вникал в многообразные обязанности морского офицера, ибо между кораблями и городом постоянно сновали шлюпки, но его участие в общественной жизни ограничивалось происходившими иногда на других судах зваными обедами. В отличие от Вилера и Дево он воздерживался от развлечений, которые нью-йоркский свет предоставлял морским и гарнизонным офицерам. Отчасти это объяснялось застенчивостью, отчасти верностью Элизабет, но по большей части фактом, что теперь у обитателей кают-компании появился младший коллега, на которого можно было без труда перекладывать часть своих обязанностей.

Главным развлечением для Дринкуотера стало чтение. Книжные лавки Нью-Йорка и походная библиотечка хирурга отрыли для него Смоллетта, и он последовательно свел знакомство с Хамфри Клинкером, коммодором Траннионом и Родериком Рэндомом.

Именно последнее так часто наводило его на мысли об Элизабет. Романтический образ ждущей женщины овладел им с такой силой, что он стал сомневаться в реальности самой Элизабет. То, что он любил ее, теперь уже не вызывало сомнения. Образ девушки витал рядом с ним в жутких болотах Каролины, и ему начинало казаться, что она служит талисманом, защищающим его от любого зла, особенно от Морриса.