Между тем доктрины большевиков начали свою работу по дезорганизации в отряде, который нас охранял и который до того времени довольно хорошо противостоял этому. Состав его был самый разнообразный, но солдаты 1-го и 4-го полков были в большинстве очень расположены к царской семье и особенно к детям. Великие княжны с чарующей простотой любили поговорить с этими людьми, которые, как и они, чувствовали себя душой еще связанными с прошлым. Великие княжны расспрашивали солдат об их деревнях, семьях или о сражениях, в которых они принимали участие во время великой войны. Алексей Николаевич, который оставался для них «наследником», тоже пользовался их уважением, и они всячески старались доставить ему удовольствие и придумать ему развлечение. Часть охраны от 4-го полка, состоявшая почти исключительно из солдат старших возрастов, особенно обнаруживала свою привязанность к царской семье, и для всей семьи было радостно видеть этих честных людей в карауле. В эти дни император и дети тайно ходили в помещение караула и разговаривали или играли в шашки с солдатами, из которых ни один никогда не позволил себе отступить от самой строгой корректности. Однажды их застал там комиссар Панкратов, который остановился изумленный у порога двери, наблюдая сквозь свои очки неожиданное зрелище. Император, видя его смущенный вид, сделал ему знак войти и сесть за стол. Комиссар, однако, чувствуя себя неловко, был этим окончательно смущен: он пробормотал несколько невнятных слов и, повернувшись на каблуках, удалился.

(комиссар при отряде особого назначения по охране императора)

Сведения об этом перевороте достигали Тобольска отрывочно. Невозможно было составить истинного представления о том, что творится в столицах. Телеграммы Керенского были очень кратки и односторонни, газетные сообщения отличались яркой партийностью и блистали только полемикой. Мое положение в Тобольске было весьма щекотливое, и я более чем когда-либо желал, чтобы скорее собралось Учредительное собрание и освободило меня от тяжелой обязанности. Октябрьский переворот произвел гнетущее впечатление не только на бывшего царя, но и на свитских. Из газет они видели, что делается в Питере. Николай II долго молча переживал и никогда со мной не разговаривал об этом. Но вот, когда получились газетные сообщения о разграблении винных подвалов в Зимнем дворце, он нервно спросил меня:

— Неужели Керенский не может приостановить такое своеволие?

— По-видимому, не может… Толпа везде и всегда остается толпой.

— Как же так? Александр Федорович поставлен народом… народ должен подчиниться… не своевольничать… Керенский любимец солдат… — как-то желчно сказал бывший царь.

— Мы здесь слишком далеко от всего; нам трудно судить о событиях в России. Но для меня все эксцессы толпы понятны и не неожиданны…

По-видимому, мое объяснение было совсем непонятно бывшему царю. Он, помолчав несколько минут, сказал:

— Но зачем же разорять дворец? Почему не остановить толпу?.. Зачем допускать грабежи и уничтожение богатств?..

Последние слова произнес бывший царь с дрожью в голосе. Лицо его побледнело, в глазах сверкнул огонек негодования.

В это время вошли Татищев и одна из дочерей. Разговор на эту тему прервался. Потом я очень сожалел об этом. Мне очень хотелось уяснить для себя: как же в самом деле смотрел бывший царь на совершающиеся события?.