Ни куда не торопился. Побродив по теплому песку в полосе прибоя, я принял решение, должное который уже раз перевернуть мою жизнь. Взамен я должен был получить относительную безопасность от удара в спину. Я решил, что самое время доверить эту важную функцию наиболее агрессивной части государственной машины. И уже заранее представлял себе физиономии тех людей, кто так жаждал моей смерти, что даже не пожалели на это денег.

Сидел на камне, болтал ногами в воде и смотрел, как похожие на саквояжи десантные челноки отделяются от кораблей‑носителей и под прикрытием штурмовиков движутся к берегу.

И вот несколько стальных монстров, каждый размером с трехэтажный дом, скрипнули днищами о песок. С шипением атакующей кобры огромные ворота открылись, упали рифленые трапы.

Я ждал организованных колонн, увешанных оружием и амуницией десантников или хищные пятнистые панцеры. Или, быть может, тяжелогруженые грузовики с надписью "боеприпасы". Но вместо этого, на песок Англии лихо выскочило несколько десятков обшарпанных машин с красными крестами на бортах. Их водители, не обращая на меня ровно ни какого внимания, вывели свои машины на возвышенность, и немедленно закипела работа. Прямо на глазах там были собраны купола тоже украшенные крестами. Заработала энергоустановка.

Тем временем челноки продолжали прибывать. Все больше и больше их выстраивалось вдоль берега. А те, что пристали первыми, все еще продолжали разгружаться. И делали это еще долго. Потому, что люди выходящие под жестокое тропическое солнце не торопились. Спешка им была противопоказана.

Люди шли и шли. Частью сами, части идти помогали. Некоторых несли на носилках санитарные андроиды. Белые, чернокожие, желтые, смуглые и альбиносы, все как один в кровавых бинтах. Волочащие раненые ноги, оберегающие забинтованные руки, с гримасами боли, со стонами... У меня перед глазами проходила целая армия искромсанных войной людей.

Между ранеными, с отчаянием и усталостью на лицах, суетились медработники.

На берег выкатилось несколько вагончиков полевых кухонь. Запах донесшийся до меня, однозначно говорил, что ужин вот‑вот будет готов.

– Не уходи далеко, парень. Потерпи еще немного, – прикоснулся к моему плечу какой‑то толстячек в белом халате.

– Ага, – кивнул я, тупо на него посмотрев.

– Ну и ладненько, – обрадовался тот. – Я пошлю кого‑нибудь за тобой...

Один из транспортников, наконец, освободился и тут же отвалил. Место немедленно занял другой. Его стоянка оказалась настолько близко ко мне, что когда ворота распахнулись, пахнуло смрадом выворачивающим душу. Запахи крови, пота, людской боли и страданий смешались в ограниченном сталью бортов брюхе корабля.

Я не мог этого больше терпеть. Покалеченное непонятной войной человечество обтекало мой камень, а я сидел и, растирая слезы солонее морской воды, крыл матами всех гадов придумавших войны.

Когда полосатое, взрезанное несколькими слоями узких облаков, солнце коснулось горизонта, меня, почти сошедшего с ума от чужой боли нашел Ронич. Говорят, когда он привел меня в школу, я все еще продолжал что‑то бормотать. А Арт готов был разорвать любого, кто посмел бы хихикнуть по этому поводу.

На следующее утро мы узнали от раненых солдат из вновь прибывшего конвоя, что красные еще неделю назад высадили десантную армию на юге Африки. Южно‑Африканский военный округ к атаке готов не был. Спустя неделю красные были уже в Танзании.

Нам с Артом пришлось ждать в тесном чулане для матрасов и рваных подушек часа два пока "задница" не ушел со своим новым мужчиной. Потом, я с непривычной дрожью внутри, а Арт внешне совершенно спокойно, размяли затекшие члены и взломали двери кабинета начальника школы. Нам нужен был образец подписи и личный код нашего командира.