Сперва Люси не могла ухватить никакого смысла. Слушала она внимательно, иногда закрывала глаза, чтобы получше сосредоточиться, но вскоре ей стало казаться, что, раз она не католичка, ей никогда не понять слов, так воодушевлявших Китти. Отец Люси был лютеранином, а сама она пресвитерианкой — по матери, до тех пор пока той удавалось заставлять ее ходить в церковь. Люси все больше убеждалась в своей духовной темноте, и однажды, полная презрения к себе и к узости своей наследственной веры, заглянула через плечо Китти в таинственную книгу и открыла, что понять ее вовсе несложно. Это было трудно только на слух — потому что Китти, как внезапно выяснилось, была совершенно безнадежной и возмутительной невеждой: ставила неопределенный артикль вместо определенного, путала „он“ и „она“, „кто“ и „когда“, пропускала целые слова, если затруднялась их произнести, или просто заменяла их другими.

И все же ее чувство к святой Терезе было необыкновенно глубоким — Люси никогда и никого так не любила, сколько она себя помнила. И когда Люси постепенно начала понимать устремления святой Терезы, когда каждый раз она видела, с каким восторгом Китти произносит слова, записанные самой святой Терезой, она стала думать, что надо простить Китти Иген ее грамматические ошибки и постараться также полюбить святую Терезу.

Китти и привела ее к отцу Дамрошу. Дважды в неделю после уроков Люси по часу выслушивала его духовные наставления, а потом проводила еще несколько часов в Церкви, возжигая бесконечные свечи святой Терезе, земной жизни которой собирались подражать и она и Китти. Когда она в первый раз приехала в монастырь, сестра Анджелика подарила ей черный покров. Это была низенькая женщина с темной лоснящейся кожей, в очках без оправы и с длинными, очень похожими на мужские усиками на верхней губе, но Люси ничего не сказала об этом из страха обидеть Китти — та просто обожала сестру Анджелику и, казалось, вовсе не замечала этих длинных черных усов. Китти писала сестре Анджелике о Люси, так что она все знала об отце Люси и по просьбе Китти молилась о нем, а также о заблудшей Бэбз. Но они тщетно ждали вестей от грешницы — было похоже, что она отправилась из Авроры, штат Иллинойс, прямым путем в ад.

Китти и Люси часто читали друг другу любимые отрывки из жития святой Терезы, оставившей этот грешный мир в двадцать четыре года, умершей ужасной смертью: слабость, холод, мучительный кашель и кровь, хлынувшая горлом… „Достичь святости можно лишь великим страданием, — читала Китти, — не уставая стремиться к лучшему и забывая себя…“

Рука об руку они пошли по „тропке духовного становления, указанной святой Терезой“, как любила говорить сестра Анджелика. Единственной заботой Терезы, рассказывала она Люси, было опасение, как бы вид ее страданий не принес скорби или даже минутного неудобства ближнему; „изо дня в день она искала случая унизить себя“ (читала сестра Анджелика по книжке и, значит, ничего от себя не добавляла) — так, она разрешала всякому неправедно упрекать ее, принуждая себя казаться спокойной и кроткой и не давая вырваться ни одному слову жалобы. Она тайно помогала бедным и сделала самоотречение первым правилом жизни. Врач, лечивший Терезу во время болезни, сведшей ее в могилу, говорил: „Мне никогда не доводилось видеть, чтобы в подобных страданиях, лицо человека оставалось настолько просветленным и радостным“. Последние слова, которые она произнесла во время долгой агонии, были: „Боже, люблю Тебя“.

И Люси решила вести жизнь, полную повиновения, смирения, молчания и страданий, пока как-то вечером пьяный отец не сорвал штору и не опрокинул ванночку, в которой ее мать держала больные ступни своих хрупких ног.