— Вот это — пингала, великий солнечный поток, — подтвердил на ломаном английском наш переводчик Акхил Рао.

Вдруг полковник Стёрт схватил меня за локоть:

— Тише! Вы ничего не слышите?

Напряжённо вслушиваясь, мы повернулись в сторону галереи, вход в которую закрывала своей спиной колоссальная статуя богини Кали Бхайраб.

Стояла мёртвая тишина, в которой слышалось только потрескивание факелов.

Зловещее молчание, от которого дыбом встают волосы, а душа трепещет, чувствуя, как что-то непостижимое и жуткое вторгается в мир живого молниеносным ударом, точно взрыв, после которого неотвратимо должна последовать череда смертоносных событий, накатывающих из мрака неизвестности, изо всех углов и ниш.

В такие мгновения ритмические удары сердца исходят стоном, в котором выражается страх и который в точности похож на гортанный, пугающий лепет глухонемого: угг-гер, угг-гер, угг-гер.

Мы тщетно прислушивались — больше не раздалось ни звука, ни шороха.

— Это было похоже на крик, доносящийся из подземных глубин, — прошептал полковник.

Мне почудилось, будто каменное изваяние холерной богини Кали Бхайраб вдруг зашевелилось: в мечущемся свете факелов шестирукое чудовище замахало руками и размалёванные чёрной и белой краской глаза засверкали огнём безумия.

— Выйдем лучше из пещеры на воздух, — предложил Харгрейв. — Здесь нехорошее место.

Пещерный город был озарён зеленоватым светом, словно окаменелый стих колдовского заговора.

Море мерцало широкими полосами лунного блеска, подобно гигантскому, добела раскалённому боевому мечу, острие которого терялось за горизонтом.

Мы улеглись на выступе скалы, ночь была безветренной, и в нишах лежал мягкий песок.

Однако настоящий сон никак не шёл.

Луна поднялась выше, и тени пагод и каменных слонов съёжились на белой поверхности скалы фантастическими пятнами, как затаившиеся жабы.

— Говорят, что до нашествия Моголов все эти статуи богов были унизаны драгоценными камнями — изумрудными ожерельями, глаза были сделаны из оникса и опалов, — негромко начал вдруг, обращаясь ко мне, полковник Стёрт, не уверенный, сплю я или не сплю.

Я не отозвался.

Нигде ни звука, кроме глубокого дыхания Ак-хила Рао.

Внезапно мы все подскочили как встрёпанные. Нечеловеческий вопль донёсся из храма — короткий троекратный всплеск рёва и хохота, вслед за которым эхом прокатился звон бьющегося стекла и металла.

Мой брат сорвал со стены горящий факел, и мы, тесня друг друга, двинулись в галерею, ведущую вниз в темноту.

Мы шли вчетвером, чего нам было бояться!

Вскоре Харгрейв отбросил факел, так как впереди было искусственное ущелье, освещённое резким светом луны, оно заканчивалось гротом.

За колоннами горел свет, и мы под покровом тьмы подкрались ближе.

Перед низким каменным жертвенником в кругу света раскачивался, махая руками, факир, обвешанный ярким тряпьём и костяными ожерельями, какие носят бенгальцы, поклоняющиеся Дурге.

Он творил заклинания и, тоненько подвывая, с бешеной скоростью мотал головой направо и налево, как это делают танцующие дервиши, то вдруг запрокидывал её назад, сверкая в темноте оскаленными зубами.

Два человеческих тела с отрезанными головами лежали у его ног, и по одежде мы очень скоро узнали в них трупы двух наших сипаев. Очевидно, нечеловеческий вопль, который мы слышали, был их предсмертным криком.

Полковник Стёрт и толмач накинулись на факира, но, отброшенные его рукой, отлетели к стене.

Казалось невероятным, чтобы такая сила была заключена в измождённых руках аскета. Мы бросились на помощь, но не успели — беглец уже был за пределами пещеры.

За жертвенником мы обнаружили головы обоих магратов.