И не только эти деньги. Я выжимал из Троцкого все его знания о том, у кого мог быть доступ к иным номерным счетам, где хранились средства, украденные у России Зиновьевым, Дзержинским, Урицким, самим Лениным-Ульяновым наконец, да и другими, менее значимыми персоналиями. Обо всех он, само собой разумеется, знать не мог, но часть сведений получить удавалось. Равно как и его мнение, что скоро Сталин-Джугашвили начнёт под угрозой физического устранения заставлять хранителей этих самых счетов и паролей к ним передавать доступ к ним на «дело партии», то есть своё лично.

– Ценные знания, – кивнул я, выслушав очередную порцию откровений бывшего председателя Реввоенсовета СССР. – Но я так и не пойму другое. Почему такие крики-стоны из-за архива? Кляузы, внутренняя партийная грызня, копии доносов ещё того, дореволюционного периода. Как будто вся ваша революционная братия не знала, что одна часть доносит на другую и наоборот. Секрет полишинеля!

– Вам, бывшим, не понять, – отмахнулся Троцкий, которому было позволено принять внутрь некоторое количество коньяка для лучшего развязывания языка. – Партийная борьба. Это оружие. Левый уклон, правый уклон, примиренцы, замеченные в неправильных связях. Пошатнув позиции одних, укрепить других. Сталин это понял раньше других, начал аппаратную борьбу и сейчас близок к абсолютной власти.

– А ты, Лев Давидович, проиграл. Я понял, благодарю. И раз ты настроен по отношению к Джугашвили столь… недружелюбно, то следующие действия не вызовут внутреннего неприятия. Не хотелось бы использовать силовые методы убеждения.

Вопросительный взгляд в мою сторону. Не понимает. Будем объяснять, во всех необходимых для выполнения деталях.

– Письмо напишешь. В нескольких экземплярах, адресованное своим сторонникам, но направленное в газеты. Суть в том, что тебя предупредили о возможном покушении, организованным лично Сталиным. Но предупредивший опасается что не сможет ни предотвратить, ни помешать своим подчинённым. Исходя из этого, ты решаешь подстраховаться и рассказать всему миру о том, кто именно виноват в твоей возможной смерти. Одно покушение ведь чуть было не увенчалось успехом, потому никто не удивится подобному душевному порыву.

– Моими руками, руками мертвеца, жар загребать захотел.

– Пиши уже, мертвец. Красивым почерком и в обычной манере. И учти, мне хватит ума понять, если начнёшь не свойственные речевые обороты в текст вставлять. Дату поставишь… недельной давности. И упомяни, что все экземпляры послания вручаешь доверенным, но не известным сторонникам. Для пущей убедительности.

Вздыхает, кривится, но пишет. Осознаёт, что иначе я его ломтиками резать буду, но всё равно добьюсь необходимого результата. И один за одним из-под его руки выходят четыре идентичных послания. Когда Троцкий дописал первое. поставил дату и расписался, я незамедлительно взял его и принялся внимательно изучать.

Сгодится. Стиль выдержан, не свойственных Льву Давидовичу слов и выражений не наблюдается. Почерк правда не идеален, но этому есть разумное объяснение – крайне сложно оставаться спокойным, когда над твоей головой нависает вполне реальная угроза. Зато соответствует внутреннему содержанию, что тоже хорошо.

Четвёртая копия дописана. Писанина окончена? Не-ет, есть и ещё кое-что. Беру нехилую стопку листов бумаги хорошего качества, бросаю её на стол перед Троцким и приказываю:

– Подписывайся внизу каждого листа.