— Откуда вы так много знаете о Мэндевилле? — спросил он.
— Я всю жизнь жила неподалеку. И большой дом всегда был окружен легендами.
— А ведь ваш дом древнее. И он мне больше понравился.
— Вы с ума сошли!
Он действительно сошел с ума, но не из-за того, что она имела в виду. Он был близок к тому, чтобы покориться Диане Фэншоу. Он не мог отвести от нее глаз. Он не привык оценивать женскую красоту и затруднялся описать прелесть Дианы. Ему на ум, что неудивительно, пришло ее сравнение с прекрасно изданной книгой. Все в ней было безупречно — от волос, спадавших блестящими, как лучшая кожа для переплета, волнами цвета красного дерева, до голубых туфель без единого пятнышка, похожих на шелковую закладку для книг. Ни один выбившийся из прически волосок, ни одна висящая ниточка на одежде не нарушали совершенства ее внешности. Ее кожа напоминала ему самый мягкий, самый гладкий пергамент, и он испытывал настоящий зуд в пальцах — так ему хотелось дотронуться до ее щек, аккуратного маленького носа, небольшого, но твердого подбородка. Исходящий от нее аромат доводил его до исступления, хотя он находился не менее чем в ярде от нее.
Этот поход по дому стал новым счастьем и новой мукой для Себастьяна. Он уже готов был слушаться Дианы, причем, со страхом сообразил он, слушаться безоглядно.
Всякий раз, как она проходила мимо окна, он сквозь тонкую ткань платья мог видеть контур ее фигуры.
Особенно откровенно это было видно, когда она оказывалась напротив венецианского окна. Дождь закончился. Выглянуло солнце. Сердце Себастьяна стучало, как молот, и он едва мог дышать. Единственное, что он с большей радостью увидел бы, была Диана без этого полупрозрачного платья. И теперь он знал, что бы хотел с ней сделать. Тем более что они находились рядом со спальнями.
Себастьян с трудом сдерживал желание. Он не имел права дать своей страсти вырваться на волю. Диана была леди, и это одно не допускало возможности проявить даже малейшее легкомыслие.
— Куда мы теперь пойдем? — спросила она, оборачиваясь и глядя на него голубыми глазами в обрамлении густых темных ресниц.
Понимает ли она, что с ним происходит? Конечно, нет. Иначе она бы тут же в ужасе бросилась наутек.
— Я уже не представляю, где мы находимся.
Его слова снова прозвучали неразборчиво.
— Нет предложений? — весело спросила она. — Тогда пойдемте сюда.
Там находилась узкая лестница, скорее всего предназначенная для слуг. По мере их продвижения по особняку обстановка становилась проще. Обильная позолота, лепнина, богатая драпировка главных залов сменились солидным комфортом и элегантностью помещений хозяев и комнат для гостей. Они поднялись на следующий этаж и обнаружили длинный коридор, более узкий, чем те, по которым они шли раньше. Он был побелен и украшен скромными архитравами и плинтусами.
— На этом этаже находятся детские, — сказал Себастьян. — Здесь я останавливался, когда был моложе.
Диана осмотрела висящие вдоль стен картины — акварели в одинаковых простых золоченых рамках.
— На большинстве изображены виды поместья. Вот озеро, только деревья ниже, чем сейчас.
— Неудивительно, ведь они написаны шестьдесят лет назад. «Мария Вандерлин, 1759», — прочел Себастьян через ее плечо.
— А следующая принадлежит кисти Лавинии Вандерлин и написана в 1760 году. Уверена, что это картины дочерей хозяев. Какая прекрасная идея.
Они шли по коридору, обмениваясь впечатлениями о таланте различных дам семейства Вандерлинов.
— Вот интересная работа, — сказала Диана. — Пока я не видела на пейзажах фигур людей. А здесь художница не очень хорошо справилась с изображениями деревьев, зато костюм написан верно и подробно. |