|
– Дитя мое, – увещевал он ее, вы очень меня огорчаете, говоря таким образом. Богу известно, что жизнь, которую вы вели до встречи со мною, вели вы не по своей вине, забудьте о ней. Но душа Салли была полна острых, мучительных ощущений, поднятых в ней словами старой леди. – Я видела, – воскликнула она горячо, – видела, что она смотрела на меня, говоря это! – Ей просто было приятнее смотреть на вас, чем на невесту, что весьма естественно, – заметил Амелиус. – Полно, полно, Салли! Будьте сами собой, успокойтесь. Неужели вы хотите сделать меня несчастным, заставить мучиться из за вас? Он коснулся чувствительной струнки, она почувствовала раскаяние и просила у него прощения с прежней свойственной ей ласковостью во взоре и в голосе. В одну минуту она стала прежней Простушкой Салли. Они продолжали путь молча. Когда уже скрылась церковь из виду, Амелиус почувствовал, что рука ее стала сильно дрожать. Выражение нежности, смешанное с беспокойством, появилось в голубых глазах ее, когда она смотрела на него. «Я думаю о другом, – промолвила она, – думаю о вас. Могу я задать вам вопрос?» Амелиус улыбнулся, но улыбка эта не отразилась на лице Салли, как бывало прежде. – Тут нет ничего особенного, – поспешно объяснила она. – Это пришло мне в голову в церкви. Вы… – она остановилась в нерешимости и искала, в какой форме выразить свой вопрос. – Вы скоро женитесь, Амелиус? Он уклонился от прямого ответа. – Я не богат, Салли, как этот старый джентльмен, которого вы сейчас видели. Она отвела от него свой взор и тихо вздохнула. – Однако вы женитесь когда нибудь, – продолжала она. – Хотите вы сделать для меня еще кое что, когда я умру, Амелиус? Вы помните мой вопрос, когда мы с вами читали в газетах о новом изобретении – сжигании тел после смерти. Вы говорили, что это лучше, чем зарывать в землю, и что вы завещаете сжечь ваше тело, когда придет ваше время. Не согласитесь ли вы на мою просьбу и не измените ли свое намерение относительно себя, когда наступит мое время? – Милая моя, какие вы странные говорите вещи! Если вы толкуете о том, что я когда нибудь женюсь, то какое же отношение может это иметь к вашей смерти? – Дело не в том, Амелиус. Но ведь я могу умереть. Велите зарыть меня в покойном, уединенном месте, далеко от Лондона, где мало могил. И когда вы сделаете свое завещание, не велите сжигать себя. Прожив долгую, долгую жизнь и вполне насладившись счастьем, которое вы заслуживаете, велите зарыть себя подле меня. Мне бы приятно было думать, что одни и те же деревья будут осенять нас и те же цветы покрывать наши могилы. Нет! Не говорите, что я говорю странные вещи, я не могу выносить этого. Я хочу, чтоб вы весело, с добротой отнеслись к этому. Вы хотите идти домой? Я чувствую усталость и сознаю, что плохая собеседница сегодня. И за обедом разговор не клеился, несмотря на все старания Тофа. Вечером добряк француз сделал попытку развеселить молодых людей, он пришел со своей скрипкой и заявил, что имеет просьбу. – Я имею, сэр, некоторые сведения в приятном искусстве танцевать. Не могу ли я поучить мисс танцам? Видите ли, я позволяю себе это, потому что другие уроки – о, значительно полезнее и важнее – несколько серьезны. Нужно что нибудь для отдыха и развлечения, сэр, вы простите мне это замечание. Я защищаю веселость, позвольте нам потанцевать. Он сыграл прелюдию на скрипке, стал в позицию и любезно ожидал. Салли поблагодарила, его и извинилась, ссылаясь на усталость. Она пожелала Амелиусу покойной ночи, не дожидаясь, чтоб они остались одни, и ушла в первый раз, не поцеловав его. Тоф после ее ухода приблизился к своему господину на цыпочках и с низким поклоном. – Могу я взять на себя смелость – высказать свое мнение? Молодая девушка, отвергающая музыку и танцы, представляет явление крайне важное и серьезное. |
