|
Она вкладывала деньги в собственность, играла на рынке продуктов потребления. Он сказал, что таким образом можно легко все потерять. Сначала мы даже не могли этому поверить, но Билл – Билл Кауфман, который всю жизнь, насколько я помню, был ее агентом и менеджером, говорил, что она тревожилась из-за своей карьеры и что у нее была пара… любовников, которые тянули с нее деньги. Так что, как видите, в конце концов, осталось совсем мало. И я переживала не столько из-за денег, – добавила она, – это было ударом для Парис, поскольку она не могла без них начать свое дело, я же больше всего расстроилась из-за того, что они как бы старались запачкать ее имя. А ведь они считались ее друзьями все эти годы и не сделали, выходит, ничего, чтобы помочь ей. Как вы считаете, разве они не должны были заметить, что происходит неладное?
Фитцу было тяжело смотреть, как печаль придала ее голубым глазам сероватый оттенок, и ему совершенно не понравилось то, что он только что услышал. Из-за внезапной смерти Дженни история с деньгами стала казаться еще подозрительнее. Ему надо поручить Ронсону разобраться в этом деле, у того неплохие связи в Лос-Анджелесе, и он узнает, что там на самом деле. – Думаю, они обязательно должны были быть в курсе, однако мне трудно судить, поскольку я не знаю никаких точных фактов и всех обстоятельств. А как твоя третья сестра – Индия? – Индия у нас оптимист. Ей наплевать на деньги, она переживала только из-за того, что случилось с мамой. Она жила в Риме и работала на художника по интерьеру – Фабрицио Пароли, но, когда я разговаривала с ней в последний раз, она жила на побережье где-то около Позитано – Фабрицио поручил ей руководить перестройкой дома. Семейство Монтефьоре хочет превратить свой особняк в гостиницу. Индия страшно увлеклась этой работой, и мне показалось, что она рада сбежать из Рима, уж очень надоели ей газетчики после смерти Дженни. Мне кажется, она рада, что ненадолго уехала – и от Фабрицио тоже. – М-м-м? – Фитц чуть приподнял бровь, и Венеция почувствовала, как краснеет. – Дженни всегда говорила, что я слишком много болтаю, – со смехом сказала она, – но, честное слово, я никогда не говорила о матери – во всяком случае, так, как сегодня, ни с кем. Даже с Морганом. Он так увлекся ею, что совершенно позабыл о Моргане. – Ну, хватит о грустном, – сказал он весело, – сейчас закажем десерт, а потом… – Он посмотрел на часы. Одиннадцать. Гости Раймунды все еще там, веселятся вовсю. – Может быть, немного потанцуем? Она просияла. – Потанцевать? С огромным удовольствием. Почему, думал Фитц, он чувствовал себя так, как будто предложил ей что-то особенное? У нее был какой-то чудный талант смотреть даже на самые мелкие знаки внимания, как на благодеяние. Очевидно, это ее английское воспитание. Но ему это нравилось. Когда они приехали в «Каррибиан Пепперпот», там вовсю веселились, танцы были в самом разгаре. Взяв Венецию за руку, Фитц провел ее через полутемную комнату к столу в уголке. Глупо, подумал он, но ему совершенно не хотелось отпускать ее руку, такую маленькую и такую мягкую. Официант принес напитки, и музыка заиграла что-то более спокойное, под всплески разноцветных огоньков. Сжав ее пальцы, он наклонился и чуть коснулся губами ее ладони. – Разрешите пригласить вас, Венеция Хавен? – спросил он. Она понимала, что это глупо, но не могла преодолеть желание все время ощущать его губы на своей коже, чтобы он целовал ее руку еще и еще. Так, почти в обнимку, они прошли на танцевальный пятачок, и, когда он прижал ее теснее, она положила ему руки на плечи так, как она это делала, танцуя с Морганом. Просто ерунда какая-то, твердил себе Фитц, ласково прижимая ее к себе. |
