Я сильнее сжал кисть, когда меня начали терзать образы ее сладкого тела, изгибающегося подо мной, когда я вхожу в нее, наших синхронно двигающихся тел. Мое дыхание стало прерывистым. Член врезался в ткань джинсов, от охватившего меня желания потемнело в глазах. Кисть сломалась в руке, вырывая меня из фантазий. Я посмотрел на бесполезные куски дерева в моей руке и сжал челюсти.

Дьявол!

Я должен подчинить себе свое тело, пока не закончу рисовать. Если я подойду к ней в таком состоянии, то могу напугать ее. То, что я чувствовал, было очень пугающим, даже для меня. Не помню, чтобы я когда-то испытывал подобное. Я хочу ее во всех ипостасях. Хочу защищать от всех, чтобы никто больше не посмел обидеть ее. Хочу трахать ее, держать в своих руках, приковать к моей постели наручниками, чтобы она никогда не ушла.

Еще несколько минут, и я овладею ею. Я ни за что не позволю ей уйти от меня. Уйти из этого дома, пока не удовлетворю свой голод много-много раз. Пока ее тело не начнет изгибаться в моих руках. Пока я не заставлю ее кончить несколько раз подряд.

Эта мысль овладела мной и успокоила.

Когда я посмотрел туда, где лежала она — предмет моего вожделения — я заметил, что ее взгляд снова стал рассеянным. Она опять потерялась в своих мыслях. Похоже, мне предстоит потрудиться.

Я снова сосредоточил свое внимание на мольберте, поправил член в джинсах, затем взял новую кисть и улыбнулся.

Я принимаю вызов. Я сделаю все, чтобы стать единственным в ее мыслях, и черт меня подери, если я не добьюсь того, чтобы она думала обо мне всякий раз, когда будет прикасаться к себе.

Сегодняшней ночью она моя, как и каждый гребаный день в течение следующих трех месяцев.

Когда Ремингтон закончил рисовать, он развязал шарф, прикрыл мое обнаженное тело тонким пледом, а сам направился в ванную за углом, чтобы смыть краску. Вернулся только через десять минут, вытирая волосы полотенцем. Он направился ко мне — босой, без рубашки, одетый только в другую пару джинсов, плотно облегающих его бедра.

Бросил полотенце на столик и подошел к кушетке. Приподняв плед, расположился рядом со мной и накрыл мои губы в захватывающем душу поцелуе.

Он прервал поцелуй, чтобы посмотреть мне в глаза, скользнул ладонью по моему животу, почти невесомо поглаживая пальцами вокруг пупка.

— Тебе было интересно?

Я подвинулась ближе к нему, желая ощутить его кожу как можно ближе.

— Это было потрясающе. Ты когда-нибудь рисовал еще кого-то, кроме меня? Обнаженной, я имею в виду.

Его взгляд помрачнел, он отвел глаза и процедил сквозь зубы:

— Мать Адриана.

Зависть стрелой пронзила мою грудь при мысли, что он делал это с кем-то еще. Я покачала головой, но все равно испытывала не самые приятные ощущения.

Он снова посмотрел на меня своим пронзительным взглядом, приподнимая мой подбородок вверх.

— Но никогда так, как сейчас. Ты единственная, с кем это происходило именно так.

— Я смогу увидеть картину, когда она будет готова?

Он улыбнулся мне.

— Конечно.

Мы замолчали, я тем временем пыталась собраться с мыслями и спросить его о том, что случилось сегодня днем. Мне было любопытно узнать и о других вещах, касающихся мужчины, который сейчас обернулся вокруг меня, как теплый непробиваемый щит.

— Ты хорошо ладишь с Адрианом, и ты явно ему нравишься. Спасибо тебе за это.

Я улыбнулась, прижимаясь ближе к нему.

— Он чудесный малыш, его легко полюбить. Кроме того, у него хороший вкус.

Он глубоко вздохнул, и от его теплого дыхания зашевелились волоски у меня на затылке.

— Почему нет никого, кто влюблен в тебя? — размышлял он, возможно, не осознавая, что задал вопрос вслух.