|
Узкие сенцы были до потолка заставлены пустой стеклотарой и лабораторным оборудованием. По чисто выскобленному полу ползало странное устройство, похожее на ежа, щетиной вниз, должно быть, самоходная метла. В темном углу что-то булькало и шумно вздыхало, ритмично журчало и пускало пузыри, и, когда глаза привыкли к темноте, Иван разглядел странный аппарат, похожий на живое существо, оно мыслило посредством радужных пузырей и выражало восторг бытия бульканьем и лепетом водяных струй. Под тяжестью падающих капель оседали чашечки-гири и приводили в движение рычаг. Наполнившись до темечка, широкая колба-мозг переворачивалась под действием незыблемого закона гравитации, и весь процесс перегонки повторялся с самого начала, но на уровне «сердечного узла» вода разделялась на темную и розовато-алую и, больше не смешиваясь, вытекала в резервуары по левую и правую «руку» хрустального организма, может быть, «человека», может быть, целой «планеты» или даже Вселенной с ее непрерывными токами материи и духа.
Изумленный Иван снял ушанку, отдавая дань деревенскому гению и, нагнув голову, шагнул под низкую притолоку в избу. За столом у самовара сидел отрок в тельняшке и заячьей чуйке. Чиненная во многих местах одежонка по забывчивости была одета наизнанку — швами наверх. В растопыренных пальцах дымило блюдечко с чаем. — Сынок, мне бы с Филимоном поговорить… Отрок важно кивнул и указал на место рядом с собою. — Батяня-то где? — поинтересовался Иван. Парнишка пожал плечиками и указал на рамку с фотографиями, и отрочески нежный лик растаял в стариковских морщинах. Иван только крякнул с досады, запоздало признав хозяина. Слишком хрупок был Филимоша для своих зрелых лет, оттого и гляделся хозяйским сынком, наряженном в тельняшку и заячью чуйку батяни. — Долго жить будете, — Иван протянул застывшую на морозе ладонь. По привычке очень стеснительных людей Филимоша наскоро обтер руку полотенцем и уж после потряс руку гостя. — Откуда будете? — без особого интереса, больше для порядка, спросил он, но в глаза посмотрел пристально. — Из Москвы, — не отводя глаз, ответил Иван и в доказательство своих слов сунулся в рюкзак за «Столичной». — Знатное дело! — обрадовался Филимоша, разглядев этикетку на «златоглавой». Он собственноручно раскупорил бутыль и понюхал задымившее горлышко. — Куда б плеснуть? — засуетился он, заглянул в кухоньку, осмотрел самодельный буфет. — А вот куда. — Он распахнул печурку и вылил водку на тлеющие угли. Пламя жадно лизало кирпичи, радуясь нежданному угощению. — Кушай, кушай. Вот так пир у нас сегодня! Разгорайся пир-огонь! Сейчас я вам теплых колобашек принесу. Бобыль я, сам пеку. Он подхватил глиняную миску и выскочил в сенцы. Хлопнула дверь избушки, и вскоре Филимоша уже вносил блюдо парящих снежных комков-окатышей. — Не обессудьте за простое угощенье, — он выбрал и деликатно прикусил снежный колобок. — Так зачем пожаловали, да еще из Москвы? Дома не сидится? — Порыбалить собрался, — разглядывая полоски на тельняшке Филимоши, сказал Иван. — Отпуск у меня на зиму выпал, а у вас вон целое теплое озеро! — И то дело, — понятливо оживился Филимон. — Только неспокойно нынче на озере. — А что так? — Да пошаливают… — Кто пошаливает? — Да шут их знает! Шел я как-то с Лебяжьего, только хотел по нужде остановиться, уже рассупонился, глядь, а прямо передо мной милиционер вырос. Все чин чином, только махонький, вроде мухомора. Приосанился, под козырек взял и даже представился. |
