* * *

Седьмой Дом был разукрашен красным и золотым. Двери были широко распахнуты; изнутри в темноту изливался яркий огненный свет. Жара внутри стояла невыносимая; Мирани задыхалась под маской, от напряженного ожидания кружилась голова, хотелось расплакаться. И дело было не только в жаре. На медных треножниках горели травы и булькали дурманящие снадобья, приготовленные по тайным рецептам травников — молчаливых людей в оранжевых халатах, которые переходили от котелка к котелку, помешивая ложками ароматическую смесь, испускавшую дремотный, благоуханный дым.

Девятеро сидели кружком на расписных скамьях. У ног Мирани стояла пустая бронзовая чаша. Ее глаза обшаривали толпу, с тревогой вглядывались в каждое лицо.

В центре круга, в самой середине Дома, стоял громадный золотой саркофаг, а вокруг него — еще пустые выстроились застеленные драгоценными шкурами зебр топчаны. Тускло поблескивало позолоченное дерево.

Мирани украдкой поглядывала по сторонам сквозь узкие прорези в маске.

В широкие двери Дома втекала многотысячная толпа. Писцы, рабочие из Города, женщины в вуалях. Одна из них пронзительно, горестно зарыдала, но ее тотчас же утихомирили.

Мирани не видела Орфета. Стиснув кулаки, она молилась про себя:

— Не позволь ему прийти. Не позволь ему!

Запел рог. Гермия встала, прошелестев шелковым платьем, и вместе с ней поднялись все Девятеро. Стоя рядом с Гласительницей, Мирани окинула взглядом их всех: высокую гордую Ретию, златовласую Криссу, Каллию, Гайю, Иксаку... То ли из-за пропитанного дурманящими парами воздуха, то ли из-за страха, пронзившего внезапной болью левый бок, только в девушках произошла какая-то едва уловимая перемена, трепетная, как мираж в пустыне, и подруги в белых платьях, в золотистых масках вдруг показались совсем чужими, бездушной вереницей уродливых металлических лиц, растянутых в лицемерных, не ведающих жалости улыбках.

Впрочем, у нее на лице застыла точно такая же улыбка. Будь у нее зеркало, она не узнала бы саму себя.

А потом вверх по рукам поползли холодные мурашки, ибо она увидела, как в Дом, крадучись, входят тысячи кошек, священных черных кошек, обитавших в Городе. Одни из них разлеглись под стульями и саркофагом, растянулись, одурманенные жарой; другие, задрав хвосты, сновали в толпе. Люди пятились, перешептываясь. В жарком, дымном зареве кошачьи глаза блестели, будто крохотные зеркальца из зелени и янтаря.

Толпа в дверях расступилась. Вошел Аргелин в сверкающих бронзовых доспехах, за ним шагала фаланга солдат. Они сопровождали первую сотню слуг, готовых последовать за своим умершим господином.

Это были личные слуги Архона: служанки, повара, садовники, писцы, дворецкий, врач, астроном, виноградарь, брадобрей. Пятеро дюжих рабов, носивших паланкин Архона. Стройные девушки, танцевавшие для него. Шестнадцать рослых телохранителей. Хромой старик с обезьянкой на руках. Сорок музыкантов с арфами и лирами, бронзовыми колокольчиками и барабаном.

Они входили один за другим. Кто-то плакал, кто-то безучастно взирал на кольцо масок и на пляшущее пламя. Мирани знала — их заранее опоили дурманом. Травники подвели их к топчанам, уложили, шепча что-то успокаивающее. Старый конюх прижимал к себе обезьянку; та в полудреме лежала у него на груди, маленькое коричневое существо, по-видимому, когда-то бывшее у Архона в любимцах, потому что все остальные собаки, птицы и прочие домашние животные уже лежали, забальзамированные, в Доме Собранных Пожитков.

Солдаты, лязгнув оружием, отступили на шаг.

Гермия вытянула руки, и все Девятеро повторили ее жест, соединившись пальцами. Ладони Мирани были горячи; пальцы Гласительницы казались прохладными, они крепко держали руку Мирани. В полной тишине пронзительно заиграла флейта, одинокая и безумная, и жрицы медленно пошли по кругу, сплетая шагами сложный, причудливый рисунок древнего танца смерти.