Сверху доносились голоса, но смысл слов терялся. До дна пещеры доносилась лишь причудливая мелодия из певуче растянутых слогов. Язык, процеженный через многометровую толщу песка и камня, потерял смысл, окутался тайной. Из расселины, позвякивая о камни, летело что-то еще. Оно упало на песок к ногам Сетиса, тот опустился на колени и изумленно вытаращил глаза.

— Там Мирани!

— Что?! — удивился Орфет. — Ты уверен?

— Она ждет от нас помощи, — тихо произнес Алексос. — Надо вытащить ее из беды.

* * *

Откуда-то издалека прилетел его голос:

«Поговори со мной. Попроси дать тебе знак. Попроси воды, Мирани, и я пришлю ее. Скорее! Аргелин идет. Аргелин все знает!»

Она выдернула руку.

— Хорошо. Тебе нужны доказательства? Ты их получишь!

На тропинке послышался шум, приближающиеся голоса, но Мирани не обращала на них внимания. Она широко раскинула руки и заговорила:

— Услышь меня, Оракул. Услышь, Ярчайший. Пошли мне воды. Пошли скорее, в знак того, что я говорю, с тобой, а ты со мной. В знак того, что я — Носительница. Пошли мне воды, скорее!

Топот бегущих ног. Не стражники, шаги более легкие. Она обернулась — на верхней ступеньке лестницы стояла запыхавшаяся Крисса, и Гайя, и все остальные. Последней на площадку ворвалась Гермия, раскрасневшаяся от гнева и быстрого бега.

Гласительница яростно завопила:

— А ну, встать!

И тут Оракул заговорил. Он задрожал, заскрежетал, вниз посыпались мелкие камушки. В странном, тягучем, гулком шепоте ясно расслышались три слога:

«Ми-ра-ни».

Крисса тихо вскрикнула, зажала ладонями уши; Ретия изумленно отпрянула.

Внутри темной пасти расселины что-то зашевелилось. Мирани шагнула к краю пропасти, и ее, как ножом, резанул гневный вопль Гласительницы:

— Стоять! Замри! — Она рванулась к Мирани, побледнев от ярости. — Это обман! Гласителъница — я!

Из расселины высунулась лапка. Маленькая и грациозная, она зашарила по камням, вслед за ней показалась крохотная головка с горящими черными глазами, затем с пронзительным писком, от которого все вздрогнули, из провала выскочила маленькая обезьянка с приколотым к ошейнику рубиновым скорпионом. В лапках она сжимала золотую чашу.

Гермия отпрянула. На ее лице напрягся каждый мускул; она словно постарела сразу на несколько лет.

Девятеро торопливо опустились на колени, но обезьянка не обратила на них внимания. Она подскочила к Мирани и, вереща, сунула чашу ей в руки. Содержимое пролилось, и тогда все увидели, что в чаше плещется вода: свежая и на удивление холодная.

В первый безмолвный миг в воде отразилось изумленное лицо Мирани. Потом Гермия схватила ее за руку; Ретия вскочила и бросилась на выручку, кто-то закричал. Мирани сорвала с ошейника брошь, обезьянка вырвалась и ускакала прочь. Гермия отняла у нее чашу, бросила ее оземь, расплескав воду по горячим камням. От гнева Гласительница потеряла человеческий облик, в ее глазах полыхало бешенство. Она толкнула Мирани на тропу и разразилась потоком проклятий, грозя страшной местью за измену, за предательство, за осквернение Оракула лживыми уловками. Потом она обернулась к остальным.

— Вы ничего не видели, — визжала она. — Ничего не слышали!

Возле каменных врат во главе фаланги солдат их ждал Аргелин. Гермия швырнула Мирани к его ногам.

— Сейчас же отведи ее в гробницу, — прошипела она. — Пока я сама ее не убила!

* * *

Алексос беззвучно плакал. По его лицу текли слезы.

Он сидел, обхватив голову руками.

Сетис вскочил.

— Мне надо идти.