Сочувственно улыбнувшись греку, Гортензий положил ему на плечо свою твердую руку.

— Диомед, верь, в свое время ты будешь отмщен.

— Я мог бы получить удовлетворение и сейчас.

Диомед кивнул в сторону пленных друидов, и от Катона не укрылись хищные огоньки, мгновенно вспыхнувшие в глубине его глаз. Если грек вдруг столкуется с командиром когорты, смерть пленников наверняка будет медленной и мучительной. После взгляда в набитый изрубленными телами колодец Катон сам был готов резать варваров на куски, но теперь эта мысль его покоробила и вызвала отвращение. Что бы там ни было, цивилизованный человек не должен уподобляться убийцам!

Гортензий покачал головой:

— Нет, Диомед. Мы отвезем этих малых к легату, тот их допросит.

— Они будут молчать. Поверь мне, центурион, вы ничего от них не добьетесь.

— Может быть. — Гортензий пожал плечами. — А может быть, и добьемся. У нас есть мастера развязывать языки.

— У ваших мастеров тоже ничего не получится.

— Не будь так уверен.

— Говорю же тебе, из них не выжмут ни слова. Лучше расправиться с ними на месте. Раскромсать на части, как поступили они, а головы насадить на колья и оставить здесь, в назидание остальным.

— Мысль недурная, — согласился Гортензий. — Это у многих отбило бы всяческое желание совершать подобные вещи, однако приказ есть приказ. Всех друидов, которые попадутся нам в руки, мне строго-настрого велено переправлять в легион. Кроме того, легату они нужны целыми, потому что имеется шанс обменять их на римлян, томящихся у дуротригов в плену. Прости, но тут уж ничего не поделать. Как говорится, обстоятельства сильней нас.

Диомед вдруг надвинулся на Гортензия. Тот в удивлении поднял брови, но искаженное яростью лицо грека отнюдь не заставило старого воина дрогнуть или хотя бы несколько отстраниться.

— Разреши мне наказать их, — еле слышно процедил Диомед сквозь крепко сжатые зубы. — Я не могу жить, пока эти монстры продолжают дышать. Они должны умереть, центурион. Я просто обязан их уничтожить.

— Нет. Будь добр, успокойся.

Катон видел, что губы у Диомеда дрожат, а в глазах полыхают отчаяние и ярость. Гортензий, напротив, смотрел спокойно, без какого-либо намека на недовольство. Неуважительное поведение собеседника, похоже, и впрямь ничуть не задевало его.

— Я надеюсь, центурион, ты не доживешь до того дня, когда тебе волей-неволей придется пожалеть о своем решении.

— Уверен, что нет.

Губы грека раздвинула саркастическая улыбка.

— Сомнительный подбор слов. Будем надеяться, что у богов не возникнет искушения воспользоваться твоей беззаботностью.

— Боги поступят, как им угодно.

Старый вояка еще раз пожал плечами и повернулся к Катону.

— Возвращайся к своей центурии, оптион. Скажи Макрону, чтобы тот велел своим парням спешно готовиться к маршу.

— После завтрака, командир?

Гортензий ткнул пальцем в грудь юноши.

— Разве я говорил что-нибудь о каком-либо хреновом завтраке? Говорил или нет?

— Никак нет, командир.

— То-то же. Так вот, я хочу, чтобы когорта построилась за воротами, как только полностью взойдет солнце.

— Есть, командир.

Катон отсалютовал и поспешил к своим бойцам, а когда невзначай оглянулся, увидел, что Гортензий и грек все еще что-то между собой обсуждают.

— Вот и ты, оптион! — ухмыльнулся, поднимаясь, Фигул, у ног которого мягко вилась в холодном утреннем воздухе тонкая струйка дыма. — А тут как раз и костер занялся. Правда, пришлось-таки с ним повозиться.