— На караул! — скомандовал громко дежурный.

Легионеры под одинаковым углом наклонили упертые в землю копья, и командующий ответил на это приветствие церемонным салютом, обращенным к шатру, где хранились штандарты Второго.

Остановив коня возле Веспасиана, Плавт спешился.

— Рад тебя видеть, генерал, — промолвил с улыбкой Веспасиан.

— Взаимно, Веспасиан, — отозвался с резким кивком Плавт. — Нам нужно поговорить. Срочно.

— Есть, генерал.

— Но сначала, пожалуйста, позаботься о моем эскорте… и о моих спутниках. — Он указал на две фигуры в глухих плащах. — Пусть их устроят поудобнее, но не привлекая внимания. Друидов можно поместить с лошадьми.

— Есть, генерал.

Легат жестом подозвал дежурного офицера и отдал необходимые распоряжения. Почти загнанных, взмыленных, раздувающих ноздри коней повели к стойлам, а заляпанных дорожной грязью людей сопроводили в обеденный шатер для трибунов. Две фигуры в плащах с надвинутыми капюшонами молча следовали за остальными. Веспасиан с любопытством пригляделся к ним, и Плавт, заметив это, улыбнулся:

— Чуть позже я все тебе объясню. Но прежде нам надо поговорить о моей жене и детях.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Едва лагерь Второго легиона завиднелся вдали, с уст изможденных бойцов Четвертой когорты сорвались ликующие крики. Дуротригам и возглавляющим их друидам, надеявшимся покончить с когортой, оставалось лишь исходить злобой. Всего какой-то час марша отделял римлян от насыпного надежного вала и крепко вбитого в него частокола, суливших спасение и избавление от затянувшегося кошмара. Центурион Гортензий призвал подчиненных ускорить шаг. Но если римляне при виде лагеря воспрянули духом, то их враги преисполнились твердой решимости использовать свой последний шанс истребить когорту до того, как она достигнет убежища или соединится с посланными на подмогу войсками. Издавая ужасные вопли, варвары уже в который раз обрушились на изрядно ужавшийся римский квадрат.

Щит и меч Катона давно сделались для него тяжким бременем, вызывавшим дикую боль в перенапряженных мускулах рук. Даже разделив при виде лагеря первое общее ликование, он затем впал в отчаяние, словно застигнутый штормом моряк, принужденный взирать на близкую, но недостижимую сушу.

Не успело уныние полностью овладеть им, как громовой рев, покатившийся по флангам и подхваченный в тылу, возвестил о новом натиске дуротригов. И снова с еще большей яростью загремели удары, залязгали, сталкиваясь, клинки. Напор был таков, что римский строй дрогнул и остановился, чтобы выровнять и уплотнить местами смятую стену щитов.

Как только Гортензий удовлетворился состоянием строя, он отдал приказ продолжить движение, и квадрат опять пополз дальше, отбивая наскоки бриттов, не ослаблявших напор. Потери римлян возросли так, что на подводах, катившихся внутри периметра, уже не было места, однако остававшиеся на ногах легионеры упрямо прикрывали собой беспомощных товарищей, хотя и гибли один за одним в непрекращающемся неравном бою. Каждый толчок колеса вызывал новую волну криков и стонов, но о том, чтобы остановиться и осмотреть раны, не могло быть и речи. В столь отчаянных обстоятельствах Гортензий не имел ни малейшей возможности выделить хоть кого-нибудь для ухода за пострадавшими, и перевязывались лишь самые тяжелые раны.

Шестой центурии, защищавшей когорту по фронту, был хорошо виден лагерь. Четкие очертания его уже не очень-то изводили Катона, ибо юноша воспринимал их теперь как мираж. Миражи ведь недосягаемы. Так какая разница, где эти бритты искромсают вконец вымотавшихся легионеров? Умирать, глядя на безмятежно-спокойное римское укрепление, вроде бы даже приятней.