— Так точно, командир, Я послал смену в штаб. А потом сам пройду, проверю посты.

— Это правильно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из наших ребят задремал в карауле и навлек на себя беду. Нас и так осталось всего ничего из-за туземцев, и не хватало еще, чтобы парни губили себя сами.

Катон кивнул. Сон на посту, подобно многим другим нарушениям устава, допущенным в военное время, карался смертью, причем казнь надлежало совершить товарищам провинившегося.

— Ладно, ежели что, я скоро буду.

Катон проводил взглядом своего командира, ловко нырнувшего под полог. Он знал, что того сейчас манит. Центурионы ухитрились прибрать к рукам доставленную транспортным судном партию кувшинов с вином, предназначавшимся для одного из трибунов Четырнадцатого легиона. Этот незадачливый вояка утонул в реке, когда, перебрав лишку, решил искупаться ночью, а адресованное ему вино расхватали прежде, чем сгрузившему его на берег капитану пришла в голову мысль, что неплохо бы возвратить груз отправителю. Поздно он спохватился. Всем, и ему в том числе, уже было ясно, что вино выхлебают до последней капли задолго до того, как виноторговец из Галлии узнает о гибели заказчика и невозможности взыскать с него плату.

Оставшись один, Катон, ни на что уже не отвлекаясь, спокойно пробежал глазами деловые документы и аккуратно убрал свитки в сундук. Сейчас ему предоставлялась редкостная возможность насладиться покоем и тишиной. Молодой человек восхищался своим центурионом, даже любил его, однако Макрон был излишне общителен, терпеть не мог сидеть молча и имел обыкновение чесать языком даже тогда, когда к этому ничто не располагало. Порой Катон только что не скрипел зубами, а Макрон знай разглагольствовал на свой солдатский манер.

Увы, юноша давно, и к немалому своему огорчению, осознал, что даже после нескольких месяцев службы ему не так просто находить общий язык с боевыми товарищами. Он, конечно, старался не подавать виду, но скабрезные шуточки легионеров страшно его раздражали. Грубый, изобилующий непристойностями казарменный юмор был неотъемлемой принадлежностью армейской жизни, можно сказать, второй натурой заправских служак, но ему трудно было решиться попробовать отчебучить что-либо подобное, ибо вряд ли это вышло бы естественно и ненатужно. Иными словами, любая попытка подладиться к солдатне была бы, по его мнению, воспринята как нечто нелепое и постыдное.

Порой Катон пытался навести Макрона на более отвлеченные разговоры, но из этого ничего не получалось: центурион либо не понимал, чего от него хотят, либо раздражался. Разумеется, недостаток образования и широты кругозора более чем восполнялся великодушием, мужеством, честностью и несомненной порядочностью этого человека, но порой (как, например, сейчас) Катону очень хотелось поговорить с более развитым собеседником. С кем-нибудь вроде Ниса. Совместная рыбалка доставила ему настоящее удовольствие, и он надеялся, что они с карфагенянином крепко подружатся. Юноша, с его болезненной чувствительностью и склонностью к самокопаниям, очень нуждался в спокойном, рассудительном и вместе с тем проницательном друге. Однако Ниса, похоже, отпугнули неприязненные сентенции Макрона, не говоря уж о том, что он, видимо, поддался чарам коварного трибуна Вителлия. А в результате Катону приходилось терзаться в одиночестве, не имея возможности излить кому-то душу.

Он вдруг подумал, не завести ли дневник, чтобы иметь возможность в любой подходящий момент поверять свои тайные мысли папирусу или пергаменту, но потом его посетила идея получше. Почему бы не поделиться всем этим с Лавинией, в письмах, где он отведет себе роль страдающего философа и поэта. Ведь его душевные муки отнюдь не притворны, а значит, подобная переписка с возлюбленной позволит ему не только облегчить свою душу, но и выказать себя с выигрышной стороны, вызвать сочувствие и произвести впечатление.

Аккуратно раскатав локтем пустой свиток, Катон окунул перо в чернильницу, отер о ее край избыток чернил и поднес кончик пера к девственно-чистому полю листа.