Слова эти были так необычны для Шлёнкина, что бойцы посмотрели на него и молча переглянулись. В роте знали, каким великим скептиком был Терентий Шлёнкин. Всего лишь вчера, когда стало известно, что будет разыгрываться бой за населенный пункт, обещавший быть очень поучительным, Шлёнкин перекосил пухлые губы и сквозь зубы изрек свое любимое словечко: «Шило!» Бойцы давно знали, что, раз Шлёнкин сказал «шило», значит, он полон неверия в пользу предпринимаемого дела.

«Э, да тебя, друг мой, надо почаще похваливать, на вид всем другим ставить. А я-то нотациями хотел тебя пронять», — подумал о Шлёнкине Егоров. Но сейчас было не до Шлёнкина, и Егоров тут же забыл о нем. Снежная пороша начала колыхаться от порывов ветра и с остервенением стегать бойцов по лицам.

— Ро-та, в походную колонну стано-вись! — крикнул Егоров.

19

Петухов первым понял, что они заблудились. Он хорошо запомнил ребристую сопку с обнаженными каменистыми жилами густо-ржавого цвета. Когда рота, проделав неведомый круг по степи, возвратилась опять к этой же сопке, Петухов сказал Егорову:

— Товарищ лейтенант, мы здесь уже были полчаса тому назад.

У Егорова пока и мысли не возникало, что они сбились с пути, и он удивленно посмотрел на политрука.

— А по-твоему, Василий Ефимыч, в каком направлении падь Ченчальтюй? — помолчав, спросил Егоров.

Петухов махнул рукой влево от сопки, возле которой они сейчас стояли.

— Ну, брат, ты загибаешь. Падь Ченчальтюй, по-моему, там. — Егоров вытянул руку почти в противоположном направлении.

Они стали припоминать, какие им сопки встречались на пути, но уже через минуту выяснилось, что, по мнению Егорова, все эти сопки находятся влево от них, а по мнению Петухова — вправо.

Егоров раскрыл полевую сумку, полез за компасом и картой. Бойцы, собравшись повзводно, стояли, курили, не подозревая о разговоре, происходившем у комроты с политруком. Но ветер с каждой минутой усиливался и прохватывал теперь до костей. Без движения можно было скоро окоченеть.

— Да в чем дело-то? Почему остановились? — обеспокоенно заговорили бойцы.

Но тут все увидели, что комроты и политрук рассматривают карту, и догадались, что они ищут кратчайший путь. Сам собою возник разговор: где же, в какой стороне лежит желанная падь Ченчальтюй. И вдруг обнаружилось, что все думают об этом по-разному. Поднялся спор, галдеж.

— Позамерзаем, братки, как собаки! А, спрашивается, зачем вели? По степи побегать?!

«Чей это такой загробный голос? — подумал Егоров, подходя к бойцам. — Соловей! Что он — с ума сошел? Да не ослышался ли я? Нет, он…» Егоров так привык считать сержанта образцовым воином, что никак не хотел верить, что все эти слова произносит он.

— Кто там раскаркался? А ну-ка, замолчи! — свирепо закричал Егоров.

Соловей, однако, не замолчал. Он возвысил голос и загнусил еще отвратительнее:

— Позамерзаем, братки, ой, позамерзаем!

— Да ты что, Соловей, блажишь или всерьез? — прикрикнул Егоров.

Соловей захохотал раскатисто, громко, сказал:

— Разыгрываю, товарищ лейтенант, тех, у кого уже поджилки дрожат. Есть ведь и такие! Помалкивают только.

— А-а, — протянул Егоров, не сомневаясь в искренности сержанта и даже испытывая внутреннее неудобство от своего резкого крика.

— Подкорытов, — обратился Егоров к Прокофию, — ты охотник, человек бывалый, как по-твоему, в каком направлении падь Ченчальтюй?

Подкорытов ответил Егорову не сразу. Он прищурил глаза, пошептал какие-то слова, припоминая весь путь движения роты, и только тогда взмахнул рукой.