Черкашенин замолк, обвел глазами толпу. Тихо было на Судейском поле. Внимательно слушали казаки и казачки своего атамана.

– Припоминайте, донцы, – продолжал он, – все запечатанные церкви, разоренные монастыри. Вспомните, как народ русский хоронили без исповеди и причастия, как дети умирали без крещения, как хоронили тела умерших – словно падаль везли. Припомните, сколько беды принесли народу нашему католические самозванцы да прислужники их. И пусть будет наш суд неподкупным и суровым.

Суд начался, и пристыженные бабы азовские узнали, для какой такой цели привезли в крепость и в чем тяжелая вина полячек. Иные из казачек крестились, приговаривая:

– Творец, нечистая сила, бес попутал, чуть из-за проклятых полячек крепость не снесли, мужиков своих не побили насмерть…

Узнали бабы, что Ядвига Жебжибовская распускала для смуты да для ссоры слухи, будто донские и запорожские казаки за хорошую цену не только Азов сдадут, а, изменив царю русскому, Польше во всем передадутся или туркам.

– А и ложь же! – закричали бабы и казаки.

Есаулы зачитали письма персидской вязи, турецкой, польской.

Из писем стало ясно, что поляки хотят распространиться по всей Руси, насадить всюду свою веру. Турки свое гнут – взять Азов. А полячки-лазутчицы, свои черные дела делая, и тем, и другим на руку играли…

Бабы первыми стали кричать:

– Сажать их на кол! На кол сажать!

Смага Чершенский подтвердил, что был в Астрахани, видел Жебжибовскую и получил от нее наказ установить связь с Мариной Куницкой, которой поручалось, не мешкая, отравить ядом всех знатных донских атаманов, дабы оставить войско без вожаков…

Загудело Судейское поле, заволновалось…

– На кол блудню! На кол! Блудню на кол! На кол!

Бабы ринулись к столу, вцепились в волосы лазутчицам. Перевернули стол, чернильницы опрокинули, скатерти сорвали, есаулов едва не побили и сказали главному судье:

– Теперь нам все ясно! Измена на Дону зародилась. Не посадишь лазутчиц на кол – бороду вырвем. А мы вам, казаки-атаманы, всегда будем верные женки. На кол чужих баб сажайте. За землю русскую не только вы, а и мы в ответе.

Еле оторвали казачек от пленниц.

Черкашенин сказал:

– Бабоньки! Не лиходействуйте, не шумите так, голова кругом идет!

– Пойдет! – закричали бабы. – Где яд, который у Марины в склянке сохраняется? Подавайте яд!

Аким Тетеря принес яд в склянке.

Варвара взяла склянку, подошла к Марине и сказала:

– Прими яд, гадюка. Искупи свои злодейства!..

Марина Куницкая отшатнулась, прикрыв лицо рукой, и сдавленным голосом проговорила:

– То не яд, то мазь для притираний. А я ни в чем не виновата перед вами…

– Прими свою мазь, – твердо повторила Варвара, – и тогда мы поверим, что ты жила у нас на Дону честно.

Марина мотала головой и твердила:

– Не виновата я. Знать никого не знаю, и никто мне такого наказа, чтоб атаманов травить, не давал.

– Удавить ее, подлую! – кричали бабы.

– Да подождите вы, – сдерживал их Черкашенин.

Спросили Ядвигу, Ванду да Констанцию, знают ли они Марину. Все трое сознались: знают.

Тогда бабы заявили главному судье Черкашенину:

– Законы выработали на Дону?

– Выработали, – сказал Черкашенин.

– Бабе, совершившей непристойное, что по закону следует?

– Бить на майдане три дня палками.

– Вот, – сказала Ульяна, – нас в Азове восемьсот женок, каждой женке по закону войска следует кажинный день бить изменницу и блудницу палкой.