|
Ей было семнадцать лет. Хороша была персиянка Айше, тонка и почти прозрачна, черна волосами и большими глазами. Голос у нее был звучный и дивный, взор строгий. Султан Амурат хотел ее ласки, но Айше не сдавалась. Она решила умереть. Гордый султан вспылил, когда ему донесли, что Айше четырежды тайно выходила из Багдада и, побыв украдкой в турецком стане, возвращалась в осажденный город с дорогими вестями.
Султан казнил ее и сказал, простерев руки к небу: – Аллах! На скрижалях судьбы моей написано было, что самый прелестный цветок благоухал в цветнике жизни – Айше, и я должен был сорвать его на семнадцатой весне. Но этого не случилось. Аллах! Зачем ты наказал меня так безжалостно? Коран разрешает каждому мусульманину иметь четыре жены, держать невольниц сколько захочет. Но этой невольницей ты не удостоил меня… Айше! Она помутила его разум своей лучезарной красотой, своей тонкой нежностью… Он не мог забыть ее и все думал, думал о ней… Несколько дней назад прибыло новое пополнение – сорок тысяч янычар. Султан пошлет их в бой, и они должны наконец решить затянувшееся дело Багдада… В султанском шатре все скромно: персидский ковер на земле, на ковре – подушки шелковые, кувшин золотой с длинным выгнутым носом, наполненный вином. Султан то и дело прикладывался к нему. Шатер султана широк, высок и просторен. На верхушке развевается огромный турецкий красный флаг с полумесяцем и звездою. Вокруг шатра теснится целый город белых палаток, целые поезда обозных телег на высоких деревянных колесах, возле которых похрапывают голодные кони, жуют острую степную колючку верблюды, посапывают, ворочая глазами, ленивые, тощие буйволы. Застоялось войско… Бурной была тридцатилетняя жизнь султана. Не так-то просто обрел он султанство, – припоминаются прирезанные ятаганом братья, сестры, другие родственники, которые могли сесть на султанское место, и даже мать, строгая Кизи-султане, оставшаяся в живых каким-то чудом. В день тридцатилетия султана Кизи-султане было всего сорок шесть лет. А когда он хотел прирезать ее, – всего тридцать. Амурат, пожалуй, не сделал бы кровавого дела, но поступить так ему внушили те, кто хотел видеть на престоле храброго, не похожего на других султанов, никому и ни в чем не уступавшего, решительного и настойчивого Амурата. Он совершил кровавое дело, считая его обычным: ведь и до него султаны, как говорили ему, добывали трон ятаганами. Амурата напутствовал хитрый, пронырливый верховный визирь и наставник Аззем Мустафа-паша. «Не огорчайся, дитя великой империи, – говорил он, – на Востоке не почитается за грех, когда ты, храбрый муж и великолепный воин, убьешь брата, сестру, мать и отца, если они станут на твоем пути к великому и высокому, могучему и всевластному трону. В таком высоком государственном намерении все средства хороши». Верховный визирь, как утверждали другие паши, сам навострил заветный ятаган, протер шелковым платочком его сверкающее огнем лезвие, поцеловал рукоять, игравшую алмазами, и вложил ятаган в руки горячего Амурата. Темной ночью, когда во дворце все спали, Амурат с молитвой Магомета, поцеловав древний священный Коран и ятаган, оказавшийся острее бритвы, решил судьбу близких людей и стал повелителем Турции. Не раз султан Амурат спрашивал у верховного визиря Аззем Мустафы-паши, а не прирежут ли его так же, как резали многих султанов? Не удавят ли и его в спальне? Не кинут ли в крепкую арсенальную тюрьму? Аззем Мустафа отвечал, посмеиваясь: – Ятаган – обоюдоострое оружие. Оружием ты взял, что хотел, и без оружия не отдавай взятого. Не бойся! Станешь малодушным и слабым султаном – удушат непременно, станешь хилым – в крепкой тюрьме сидеть будешь, станешь заносчивым перед близкими и богатыми – они обязательно тебя прирежут! Ты должен всегда быть дерзким, всегда храбрым, всегда жестоким к врагу, всегда милостивым к подчиненным и разумнейшим во всей Оттоманской империи. |
