Внезапно байкер развернулся и зашагал к мотоциклу. Он нажал на педаль, и мотор ожил.

— Так что насчет бензобака? — донесся его голос сквозь нарастающий рев мотора. — Когда ты его сделаешь? Я договорюсь, и Моррис даст тебе компрессор.

Айк пожал плечами.

— Когда захочешь.

Престон кивнул.

— Потом, — сказал он, и «Накл» рванул через подобие палисадника, разбитого перед «комнатами с видом на море». Из-под колес в разные стороны полетели комья земли и меленькие желтые цветочки. Айк смотрел, как ходят мускулы под тюремной татуировкой, как вздымает ветер бандану и играет на полированном металле солнце. Байкер скрылся из виду, но еще долго был слышен гул его мотоцикла. Айк взглянул на приземистые серенькие дома, пыльную траву, на пальмы, листья которых только-только начинали шевелиться от ветерка, дувшего с моря и пропахшего солью. Потом перевел взгляд на свою новую доску. Он опустился перед ней на колени, как делал Престон, потрогал пальцами закругленные края. В голову пришла дурацкая мысль, что по сравнению с той доской в этой чего-то не хватает. Та, первая, была узкая, строгая, эта — большая, овальная, как эскимо на палочке. И еще ему нравился символ — волна, превращающаяся в пламя, и надпись «Оседлай волну». Он не знал, что она могла бы означать, но слова запали в душу.

Глава седьмая

В первый раз сестра убежала из дома, когда ей было десять. Айка она взяла с собой. Эллен положила в коричневые бумажные пакеты кое-какую снедь, и рано утром они направились в ту сторону, где, по ее мнению, должен был находиться Сан-Франциско. Добрались они тогда до развалин стекольной фабрики на дальней окраине Кинг-Сити и ночь провели среди развалов песка и рифленой жести. Стояло лето, воздух был теплый. Всю ночь просидели они, глядя на небо. Эллен все время что-то рассказывала. Возвращаясь мыслями в ту ночь, он прежде всего вспоминал ее голос, как он смешивался с ветерком, долетевшим с солончаков и оставшимся сними до рассвета.

Утром очень скоро стало жарко. Они шли по обочине, и красная пыль волнами вздымалась над дорогой. Айк проголодался и устал. Он плелся за сестрой по шоссе, а асфальт был такой горячий, что жег сквозь подошвы. Воды все не было, и Айк даже обрадовался, когда услышал позади шум мотора и, обернувшись, увидел за рулем пикапа Гордона. Айк думал, что дядька будет ругаться, но тот не рассердился. Он только сказал, что уж теперь не будет мешать старухе задать им хорошую взбучку. Гордон даже разрешил Эллен сесть рядом с ним и дал ей немного порулить. Он сказал, что на стекольной фабрике по ночам ошивается полно бродяг и им чертовски повезло, что они ни на одного не напоролись. Айк помнил, как Эллен, чтобы из-за баранки видеть дорогу, изо всех сил тянула шею; помнил и то, как Гордон одной ручищей обнял ее за плечи, а другую положил ей на колено.

Через пять лет они убежали снова. Ночью сестра пришла в его комнату, и он сразу понял — что-то стряслось. Она все ходила из угла в угол, обхватив руками плечи, и ее пальцы так впились в предплечья, что даже костяшки побелели. Потом Эллен выключила свет и присела на кровать. Прошептала, что при свете сказать такое не может. Она была совсем рядом. Айк чувствовал, как дрожит ее тело. Эта дрожь больше походила на плачь, хотя он никогда не видел ее плачущей. Гордон, сказала она, пришел к ней в комнату пьяный и лапал ее. Айк весь похолодел, и его замутило. Он вспомнил тот день и мясистую руку Гордона на коленке Эллен. Сестре исполнилось уже почти пятнадцать, и на нее начали посматривать мужчины. Айк замечал, как они смотрели. Она была худощавая, почти как мальчишка, но ягодицы у нее были округлые, упругие.