Я никогда не рисовала его. Как-то даже мысли не было.

Но уже с первых линий поняла, что под острием карандаша появляется не просто лицо, а что-то страшное. Когда, дорисовав до более-менее понятного, сообразила, что передо мной, сидела некоторое время в ужасе, глядя на карандашный рисунок. Когда пришла в себя, пришлось снова включить компьютер. И взять мобильный.

— Женя, пришли мне на почту снимок своего брата.

— Зачем? — удивился он.

— Хочу помочь.

— Но… — И понял. — Ты начала рисовать меня? И… видела?

— Да. Давай присылай быстрей. Может, успеем. Вместе, мне кажется, мы сильней.

— Высылаю.

Снова переживать такое страшно. Рисунок с сожжённым человеком, чьего лица почти не разглядеть, постоянно пытался пробиться сквозь моё сильнейшее желание нарисовать весёлого молодого человека, который радостно улыбался мне с фотографии, присланной Женькой… Были мгновения, когда я отчаивалась, потому что мне всё казалось: рисунок со здоровым человеком должен получиться прямо сейчас!

Кажется, у Женьки была та же проблема.

Он позвонил ближе к вечеру.

— Алёна, скажи мне, что получится! — почти прорычал он.

— Получится! — злобно ответила я — так, что он поперхнулся: не ожидал, что я могу таким тоном?… — Жень, запомни: я рисовала Константина несколько дней! И я была одна. Нас — двое! Не забывай об этом! И ещё не забывай: если сегодня что-то получится, завтра может вернуться плохое! И снова придётся рисовать. Понял?

— Понял.

Никогда не думала, что буду радоваться: Костя не позвонил, не приехал. Я погрузилась в самую настоящую войну. Я воевала не то с человеком на снимке, не то с рисунком. Мне уже было всё равно. Сосредоточение на рисунке было полным. Я даже не видела, что в первый же день такой работы поменяла уже не первый лист, хотя в случае с Константином новый рисунок появился только на следующий день — из боязни, что порву старый, самый первый. Я вглядывалась в лицо со снимка, переводила его линии на лист бумаги, линии искажались — стоило мне только моргнуть… Вставала из-за стола несколько раз: закапывала усталые глаза каплями, прогибалась в занемевшей пояснице — и снова возвращалась к рисункам.

Когда глаза парня со снимка взглянули на меня с рисунка, я заплакала. Слёзы катились по щекам, я их вытирала и думала: как получается, что способности даются таким слабым, как я? Почему именно мне? Вон — Женька. Он сильный, многое может выдержать. А я плакса… Много ли мне надо, чтобы зареветь? И почему именно я должна утешать Женьку? Уверять, что всё получится? Он сам должен в это верить.

Да, я несправедлива. Не будь Женьки, мне бы, с моим проклятым даром, было гораздо тяжелей. Но сейчас я думала, жалея себя. Может, от усталости…

Снова позвонил Женька. Несколько смущённо он сказал:

— Алёна, мне кажется… Ну…

— Не кажется, — сипло сказала я. — У меня тоже получилось. Глаза. Живые. Завтра с утра придётся начать сначала. Тебе в университет — я продолжу работать.

— Спасибо, — сказал и отключился.

А я встала, подровняла стопку листов с рисунками, снова положила на стол, а сверху положила снимок парня. Как там, у Тургенева? Мы ещё повоюем!

7

Вечером пожелать спокойной ночи заглянула мама. Её взгляд снова скользнул по двум букетам, украсившим крышку швейной машины, превращая её в цветочный постамент.