— Откуда ты?… — с недоумением начал Костя и осёкся. Через несколько секунд уже спокойно сказал: — Продолжай.

— Вера сегодня приезжала ко мне. — Я осторожно взглянула на него, но Костя внимательно наблюдал за дорогой. — Она настоятельно хочет, чтобы я… перестала общаться с тобой. — Выговорив «общаться», я снова вздохнула — уже с облегчением: смогла наконец найти нейтральное слово!

— А ты?

— Что — я?

— Ты хочешь перестать со мной… — Он усмехнулся. — Общаться?

— Нет.

— Тогда забудь о ней. Я кое-что упустил из виду, но постараюсь, чтобы Вера больше не докучала тебе.

Больше по дороге мы не разговаривали, хотя у меня и было сильное желание утолить любопытство и узнать, сильней ли Костя семьи Веры, чтобы я могла снова на законных основаниях работать в фирме Порфирия. Но нутром понимала, что момент не тот. И лучше выждать нового, более подходящего. И скрёб к тому же червячок: вот Костя с претензией к Вере, а та — показывает фатальные снимки…

Но вскоре я забыла и об этой думушке.

Мы повернули с проспекта, по которому ехали, с трудом пережидая пробки на перекрёстках, на дорогу в старый микрорайон города. Здесь одно время мэрия пыталась застроить небольшой участок, вставляя высотки между двухэтажными домами, но затем резко отказалась от застройки. И микрорайон теперь представлял собой причудливую смесь типовых домов от современной архитектуры с солидными двух-трёхэтажными зданиями прошлых веков.

У последних, кстати, недавно появилась ещё одна особенность. Из зданий, чаще всего бывших чуть не временными бараками для тех, кто ждал своей очереди въехать в новые квартиры, они превратились в отреставрированные особняки, окружённые просторными газонами и крепкими оградами.

К одному из них мы и подъехали.

Трёхэтажное здание в быстро наступившей темноте издалека сияло огнями окон и скромными фонарями у входа. При ограде с кованой калиткой — чуть не воротами! — стояли несколько человек. Костя въехал на территорию дома, притормозил в нескольких метрах от калитки, не доезжая до особняка, — и к нам поспешил один из стоявших при ней. Обернувшись ко мне, Костя сказал:

— Твои слова — «с тобой ничего не боюсь». Помни об этом.

А потом открыл какой-то ящичек под панелью машины и вынул из него ветку с гроздью ярких багряно-красных цветов. Орхидея? Фаленопсис, кажется?

— Не бойся, — повторил Костя и воткнул веточку в верхний кармашек моего жакета.

Затем вышел из машины и, открыв дверцу, подал мне руку. Тот, плохо видимый в темноте и тусклом свете человек, ни слова не говоря, сел в машину Кости и уехал куда-то по дороге вокруг здания. А Костя положил мою руку на сгиб своего локтя и повёл меня к дому. Мне стало несколько неуютно уже у самого здания, когда стоящий при дверях человек важно нам поклонился. Мама… Это кто — швейцар?! Мы вошли, причём я лихорадочно вспоминала, были ли какие-нибудь опознавательные таблички на двери, которую нам распахнул швейцар, или на стенах рядом. Ничего не вспомнилось. Что же это за здание? Частный дом?

Прежде чем войти я решила сощуриться: а вдруг там яркий свет? После сентябрьского вечера по глазам дать может сильно. Но внутри оказалось очень уютно, и свет был какой-то тоже мягкий.

Мы прошли богато украшенный, но без излишеств зал («Прихожая, что ли?» — подумалось робко), и оказались в сквозном зале, где в «творческом» беспорядке были расставлены кресла — где в одиночку, где — кучно, а в них сидели мужчины и редко-редко женщины.