Но все это было страшно давно. Еще до того, как он и остальные ребята из «Зетас» устали без конца сажать нариков за гроши, до того, как они устали надрываться на работе и умирать, глядя, как богатеют наркобароны, до того, как они решили сами разбогатеть.

Говорите, у Ладо глаза холодные, как камень?

Может, это от того, что эти глаза видели?

Они видели, как его же руки сжимают пилу;

Как она вгрызается в шею,

Как брызжет кровь.

У вас бы глаза тоже изменились.

У вас бы они тоже обернулись в камень.

Кто-то из той семерки молил о пощаде. Они рыдали, взывали к Господу, звали мамочку, кричали, что у них семьи, мочили штаны от страха. Другие ничего не говорили, лишь глядели с немым смирением — это выражение на их лицах казалось Ладо воплощением мексиканского духа. Рано или поздно наступят плохие времена. Это всего лишь вопрос времени. Эти фразы надо вышить на мексиканском флаге, решил Ладо.

Хорошо, что я северянин, подумал он.

А теперь надо найти этого парнишку, Эстебана.

Эстебан жил в многоквартирном доме и частенько задавался вопросами, большую часть которых адресовал белым американцам.

Вы, значит, хотите, чтобы я работал? Стриг вам газон? Чистил бассейны, жарил бургеры, готовил вам тако? Для этого, значит, мы сюда приехали? Для этого платили койотам, перебирались через заборы, тащились по пустыне?

Вы, выходит, хотите, чтобы я стал хорошим мексиканцем, одним из этих трудолюбивых, верующих, уважающих семейные ценности мексиканцев, что наряжаются по воскресеньям и под ручку с моими кузинами направляются по широким, залитым солнцем бульварам к парку имени Чавеса, эдаким скромным, уважаемым мексиканцем, которого вы обзываете ниггером и тако, которого вы, разумеется, любите и уважаете и которому платите нищенскую зарплату?

Другими словами, таким, как мой papi?

Каждый день он еще до восхода садится в свой грузовик с торчащими из кузова граблями и отправляется наводить лоск на лужайки gueros, а вечером возвращается таким chingado уставшим, что не хочет говорить, не хочет ничего, только пожрать, выпить и завалиться спать. И так шесть дней в неделю, за исключением воскресенья, когда он становится скромным уважаемым ниггером и тако пред лицом Господа и отдает денежки, которые он заработал с таким трудом, этому самому боженьке и его педикам-священникам. Воскресенье — важный день для papi, день, когда он надевает чистую белую рубашку, чистые белые брюки без зеленых травяных пятен на коленках, достает ботинки, которые носит раз в неделю, протирает их тряпочкой и ведет свою семью в церковь. А после службы они встречаются с тетками, бабками, с tios и tias, с кузинами и кузенами, и все вместе идут в парк готовить carne и pollo и улыбаться, глядя на своих хорошеньких дочурок в хорошеньких воскресных платьицах, и все это так chingada тоскливо, что Эстебан давно бы сошел с ума, если бы не умудрялся каждый раз после церкви тайком выкуривать по косячку, чтобы немного расслабиться.

Или, может, стать таким, как mi madre? Которая ишачит в отелях, убирает за gueros сортиры, оттирает их дерьмо и блевотину с унитазов? И которая всегда стоит на коленях, если не на кафеле в туалете, то на полу в церкви. Набожная, благочестивая женщина, насквозь пропахшая моющими средствами.

Однажды Эстебан получил работу в одном из ларьков Мачадо, готовил тако. Надрывался, как черт знает кто — стругал лук, мыл тарелки, выносил мусор, и все ради чего? Ради каких-то жалких грошей. Затем papi устроил его одним из садовников к мистеру Арройо. Тут платили побольше, но сама работа была тяжелой и нудной.

Но Эстебану очень нужны были деньги.

Потому что Лурдес от него залетела.

Как же так вышло?

Разумеется, Эстебан прекрасно знал, как это вышло. В одно из воскресений он увидел ее в хорошеньком белом платьице. Увидел ее черные глаза и длинные темные ресницы, увидел грудь под этим платьем.