— И правильно! — так же громко вскричал Белоконь. — Целиком и полностью одобряю!

— Твоя критическая точка! — размахивал трубкой Кошаев. — Твой испытательный полигон! Ты проходишь через него и достигаешь вершины, издали кажущейся неприступной. Друзья могут ни во что не ставить твои результаты, но ты добрался до вершины не для того, чтобы хвастать этим. Просто возвращаешься другим, вот и все. Можешь вернуться без сил, но ты стал сильнее. А Остров, Остров навсегда останется с тобой, в твоем тылу, как надежная боевая часть, готовая всегда прийти на помощь по первому зову. Вот так.

Кошаев закашлялся, неосторожно глотнув дыма, согнулся чуть ли не пополам, и Белоконь вдруг с болью увидел, какой это маленький и тщедушный человек. Он смотрел на него исподтишка, боясь оскорбить прямым взглядом, как бы подглядывал за этим согнувшимся от кашля человеком и видел его слезящиеся глаза, сиротливо оставленную на столе солидную трубку из вишневого корня и вдруг понял, представил не очень-то счастливую его жизнь на Материке...

— А жена там осталась, на Материке? — спросил Белоконь.

— Да... Осталась.

— Сюда не хочет?

— Не хочет.

— Нелады, значит?

— Нелады, — подтвердил Кошаев.

— Ничего, наладится, — успокоил участковый.

— Не наладится, — почти равнодушно сказал телефонист. — Не наладится, — Кошаев застыл с глубокими морщинами в углах рта, расположенными в виде улыбки.

— Послушай, Жора! — воскликнул участковый. — Я не знал твоей истории, но тебе... тебе надо съездить в отпуск, домой!

— Да, наверно, придется съездить.

— Почему придется! — удивился Белоконь. — Просто съездить. Или вас здесь что-то держит?

— Держит, — улыбнулся Кошаев. — Вы не поверите — боюсь.

— Боитесь? Чего?

— Видите ли, одни и те же поступки могут вызывать и самое неподдельное восхищение, и столь же искреннюю насмешку. В зависимости от того, кто совершает эти поступки... Поступки — это как одежда. Они должны быть впору человеку. Ни на размер больше, ни на размер меньше. Этот мой бросок на Остров... висит на мне, как пиджак великана, я кажусь себе смешным и неуклюжим.

— Гадкий утенок, — тихо сказал Белоконь.

— Что? — не расслышал Кошаев.

— Говорю — гадкий утенок. Сказка такая есть про утенка. Он давно уже самая прекрасная птица, а все, видите ли, кажется себе смешным и неуклюжим. Возьмите себя в руки, Кошаев! Пиджак великана, которого вы так стесняетесь, трещит на ваших плечах! Слышите? Трещит по швам! Он вам давно мал, из швов лезет вата, его уже надо сменить!

— Вы думаете? — Кошаев невольно распрямился и начал набивать трубку.

— Да вы и сами это знаете! Ведь знаете?

— Надеюсь, — засмущался телефонист.

— Да, чуть не забыл! — Белоконь хлопнул ладонью по столу. — Георгий Петрович, вы знаете, где и когда нашли всех троих — двух беглецов и Большакова... Могли ли они встретиться? Мог Горецкий пройти за два часа от того места, где нашли Большакова, до того места, где нашли его самого?

— Пять километров за два часа? В ту ночь это было бы на грани человеческих возможностей.