— Зачем ты позвала меня? — спросил он хмуро.

— Соскучилась... Мне захотелось побыть с тобой... Не знаю, что это на меня нашло. Иногда хочется увидеть старых друзей, с которыми... связаны не самые худшие воспоминания.

— Да? А как быть с теми, с которыми связаны лучшие воспоминания?

— Не надо, Коля. Ты посмотри, какой дым идет... Подойдем поближе? Ты любишь запах дыма, такого вот, когда листья горят?

— Ничего запах, — ответил Колька. — А что твой муж, он все так же улыбается?

— Как? — Ирка настороженно посмотрела Кольке в глаза.

— У него улыбка, будто он вот-вот скажет нечто такое, от чего все покатятся со смеху... Но я так ни разу и не дождался.

— Я тоже, — тихо сказала Ирка. — А ты, ты все такой же?

— Нет. Уже не умею видеть других счастливее себя, не кусая при этом собственных локтей.

— Тебе незачем кусать локти, — сказала она тихо.

— Да? — Колька посмотрел на нее с удивлением. — Я правильно тебя понял?

— Да, — сказала она. И опять он увидел незнакомую ему улыбку, суховатую и трезвую. — Эх, Коля... Не хочу, чтобы ты думал, будто я приехала покаяться или что-то в этом роде, нет. Понимаешь, — она взглянула на него как-то беззащитно, — нет человека, которого можно хлопнуть по плечу и спросить... Как, мол, жизнь молодая? Понимаешь, не хочется постоянно думать над тем, умно ли говоришь, красиво ли сидишь, достаточно ли удобен случай, чтобы рассмеяться... Наверно, есть необходимость пыжиться на работе, взвешивать слова, придавать им общественное, социальное звучание... Но зачем все это дома?

— Кажется, я могу тебе помочь, — сказал Колька серьезно. — Хлопни меня по плечу и спроси о моей молодой жизни.

Они стояли рядом, плывущий над землей дым обтекал их, обволакивал, и тогда казалось, что они висят над землей, оторванные от нее.

— Эта казарменная размеренность, — опять заговорила Ирка, — эта мания повышений, вежливые деловые звонки, обходительные деловые гости... Предупредительные, предусмотрительные... Ужас. В общем-то, все они, наверно, неплохие люди, явно не воруют и явно не подличают, но... Тошно. У нас куча друзей, и все они старше меня лет на сто. Такие правильные, что... что кукарекать хочется в самые торжественные моменты.

Ужинали в чайной — шумной и насквозь прокуренной. Но этого никто не замечал. Тусклое освещение, темные стены позволяли вести себя свободнее, а в шуме можно было говорить и смеяться, не сдерживаясь.

Им стало легко и беззаботно. Может быть, потому, что оба знали наверняка — все это кончится очень скоро.

Так и получилось — веселье исчезло, а ясный сухой день незаметно превратился в мокрую прохладную ночь. Они шли по темным улицам городка и слышали, как падают на землю капли сгустившегося тумана.

Свет лампочек на редких покосившихся столбах не достигал земли, и фонари были похожи на бакены, плавающие над дорогой.

В парке были танцы — последние в этом году. Возле площадки, окруженной невысоким заборчиком, стоял контролер, небритый старик с костылем. На него никто не обращал внимания — забор можно было перешагнуть в любом месте. Панюшкин и сейчас видел девушек в длинных темных пальто, равнодушно смотрящих из-за спин своих парией. А те курили, танцуя, и молчали.

Потом они вернулись в Дом приезжих. Дежурная из-под круглых очков неотрывно смотрела, как они попрощались, кивнув друг другу, как разошлись по своим этажам, и только потом снова принялась за газету.