— Ну и жила же ты, господи! Ничего я не знаю!

— И прекрасно. Я ведь тебя, Федя, не допрашиваю в полном смысле слова, сразу предупредил, что хочу просто поговорить. Понимаешь, не хватает духу вот так просто обвинить человека в покушении. Рука не поднимается. И хожу вот, к людям пристаю, в души лезу, в глаза заглядываю с единственной просьбой — оправдайте человека, скажите, что не прав я в своих подозрениях. Вот скажи мне, дорогой мой главный механик, что не прав я, что не покушался Горецкий на Большакова! Скажи!

— Хорошо. Горецкий не покушался на жизнь Большакова.

— Спасибо. Кто же тогда спихнул Большакова с обрыва? Или он сам свалился?

— Как знать...

— Вот видишь, душа ты моя разлюбезная, и у тебя язык не поворачивается сказать, что Большаков свалился сам. Ваш участковый прямо готов кровью расписаться, что Большаков сам свалиться не мог. А тем не менее он лежит в больнице. С ним я пока поговорить не могу, состояние у него... не протокольное. Прости меня, Федя, за настырность, но я слышал, что ты к Горецкому имеешь особое отношение?

— Да, Иван Иваныч, тяжелый у тебя хлеб!

— И не говори! Я вынужден вламываться в человека, как грабитель в дом! Как грабитель!

— Но это уж слишком... Грабитель и следователь...

— Деточка ты моя! Конечно, сначала я пытаюсь войти в человека спокойно и, главное, законно. Но вдруг я обнаруживаю, что дверь заперта. Человек меня в себя не впускает. Тогда я начинаю долгие переговоры через закрытую дверь. Не пускает. Начинаю подбирать отмычки. Да! Честный человек понимает мою задачу и, коль ему скрывать нечего, спокойно говорит все, что знает. Но к тому, кто имеет кое-что на уме, старается кое-что скрыть, приходится применять отмычку. А когда и она не действует — тут уж крайний случай! Тогда ничего не остается, как вызвать человека повесткой и вломиться в него самым нахальным образом.

— Ладно, продолжим.

— О! Наконец-то слышу дельные слова. Задаю неприятный вопрос — продавец Вера была твоей женой?

— Она ею и осталась. Официально.

— В разладе виновен Горецкий?

— Можно и так сказать, можно так и не говорить. Он просто оказался сноровистее других. Только и того.

— У них и сейчас что-то есть?

— Вряд ли. Он у Нины живет — это секретарша Панюшкина.

— Как ты относишься к Горецкому?

— Никак.

— И не больше?

— Говорю же — никак. Все сгорело. Все сгорело, Иван Иваныч.

— Но тогда на Проливе во время бурана ты его нашел?

— Послушай, да ведь ты в самом деле взломщик! Отвлек меня расспросами о жене, затеял переговоры через дверь, а сам тем временем шастанул в окно?

— Это ты над ним поработал на Проливе? Физиономию ты ему разукрасил?

— Было дело, — крякнул Жмакин.

— Значит, Горецкий не встретился с Большаковым в ту ночь? Значит, он не сталкивал его с обрыва? Не покушался на него?

— Я с самого начала это сказал.

— Кто же тогда?

— Откровенно говоря, я не уверен, что было покушение.

— Эх, мил человек! Откровенно говоря, откровенно говоря... Ты ведь знаешь, кто это был. И, может быть, правильно делаешь, что не говоришь мне... Потому что это был человек... который не ведал, что творил. Так?

— Значит, и ты знаешь?

— Вот видишь, Федя, ты подтвердил, что не только покушение было, по даже знаешь, кто покушался... Ну, ладно, вопрос под занавес.