Она ждала его там, где умирают цветы. Она была всем, что умело нарисовать его воображение. Ее платье было простое и белое, скулы – высокие и темные, а волосы – длинные, бесконечно ночного оттенка вороньего крыла.

– Я пришел спасти тебя, – сказал он ей.

– Ты пришел спасти себя, – поправила она.

Голос ее был почти шепот, почти ветерок, сотрясавший мертвые соцветья.

Он склонил голову, хотя она ростом равнялась ему.

– Три вопроса, – прошелестела она. – Ответь на них правильно, и все, чего ты желаешь, станет твоим. Но одно лишь неверное слово, и твоя голова навек упокоится на золотом блюде.

Ее кожа была коричневой, цвета мертвых розовых лепестков, а глаза – как темный янтарь.

– Задавай свои вопросы, – сказал он с уверенностью, которой совсем не чувствовал.

Кончик королевского пальца пробежал у него по щеке. Герцог и вспомнить не мог, когда в последний раз его касались без разрешения.

– Что больше вселенной? – спросила она.

– Подпространство и Подвременье, – быстро ответил Герцог. – Ибо оба они вмещают вселенную, а кроме того, и все, что ею не является. Но я думаю, ты хочешь ответа менее точного, зато более поэтичного. Изволь – это разум, ибо он может объять всю вселенную и вдобавок нарисовать себе вещи, которых не было и нет.

Королева молчала.

– Ответ правильный? – заволновался Герцог. – Или неправильный?

На мгновение он пожалел о змеином шепоте главного советника, о сгущенной мудрости веков, струящейся в мозг через невральную розетку, – или хотя бы о стрекоте жука-секретаря.

– Второй вопрос, – сказала меж тем Королева. – Что могущественнее Короля?

– Герцог, конечно! – тут же нашелся он. – Ибо все Короли, Первосвященники, Канцлеры, Императрицы и им подобные служат единственно моей воле и произволению. Но я снова подозреваю, что тебе нужен ответ менее трезвый, зато более цветистый. И снова это разум – он могущественнее Короля. И даже Герцога. Потому что хотя и нет никого в мире превыше меня, однако же есть в нем такие, кто способен представить мир, где нечто меня превышает, а его, в свою очередь, – другое нечто, и так далее. Нет! Погоди! У меня есть ответ! Он из Великого Древа: Кетер, Венец, сам принцип монархии, могущественнее любого Короля.

Королева поглядела на него янтарными очами и молвила:

– Последний вопрос для тебя: что нельзя взять назад?

– Мое слово, – немедленно сказал Герцог. – Хотя, если хорошенько подумать, бывает иногда так, что дашь слово, а потом обстоятельства изменятся – да что там! – сами миры изменятся каким-нибудь неблагоприятным или неожиданным образом. Время от времени, если уж на то пошло, приходится менять свое слово в соответствии с ситуацией. Я бы еще Смерть упомянул, но тут, по правде говоря, если уж мне придет нужда в ком-то, от кого я успел избавиться, я просто велю его перевоплотить…

По лицу Королевы скользнула тень нетерпения.

– Поцелуй! – воскликнул Герцог.

Королева кивнула.

– Ты не так уж безнадежен, – сказала она. – Ты полагаешь, что ты – моя единственная надежда, но на самом деле это я – твоя. Все твои ответы неверны. Но последний оказался не таким неправильным, как остальные.

Герцог представил, каково это – лишиться головы ради этой женщины, и неожиданно счел перспективу не столь уж ужасной.