Он похлопал рукой по кинжалу, висевшему на ремне, и ушел в белый домик.

Жену его я так никогда и не увидел, ни тогда, ни потом. Не знаю даже, какой масти у нее волосы.

Пока ждал, успел еще полсотни камешков в ручей побросать, а потом он вернулся, с мотком веревки через плечо, и мы пошли прочь по дороге от дома, слишком важного для простого разбойника, и взяли курс на запад.

На вершинах над нами сияли снега, хотя лето стояло в разгаре.

В тот первый день мы не сказали друг другу ни слова. Да и чего было говорить? Оба знали, куда направлялись.

Под ночь мы развели костер из сухого овечьего навоза да мертвого боярышника. Мы вскипятили воды и заварили кашу: каждый бросил в котелок, который я тащил с собой, по пригоршне овса да по щепотке соли. Его горсть была громадная, а моя – маленькая, все по руке. Он ухмыльнулся и молвил:

– Надеюсь, ты не претендуешь на половину котла.

Я сказал, что не претендую, и так оно и вышло, потому что аппетит у меня будет поменьше, чем у рослого мужика. Но это, я думаю, и к лучшему, потому что под открытым небом мне впору прокормиться на орехах да ягодах, которые вряд ли спасут человека побольше от голодной смерти.

Худо-бедная тропка бежала через холмы. Нам почти никто не попадался – разве что лудильщик с ослом, нагруженным старыми горшками, да девицей, ведшей его в поводу, которая приняла было меня за ребенка и улыбнулась, а потом разглядела хорошенько, кто перед ней, и нахмурилась, поглядела сердито и – еще бы немного, швырнула бы в меня камнем, если б лудильщик не огрел ее по руке той же самой хворостиной, какой подгонял в путь осла. Позже нам повстречалась старуха и с нею здоровый мужик – она сказала, ейный внук, – возвращавшиеся через холмы домой. Мы с ней потрапезничали; она сказала, что ходила принимать своего первого правнука и что роды прошли хорошо. Еще она сказала, что может прочитать нам судьбу по линиям на руке – если найдется, чем позолотить руку ей. Я дал старой бабе щербатый долинный грош, и она уставилась на мою правую ладонь.

– Вижу смерть у тебя в прошлом и смерть у тебя в будущем, – сказала она, помолчав.

– В будущем всякого ждет смерть, – пожал плечами я.

Она снова замолчала и молчала долго – там, на высочайших высотах, где летние ветра дышат зимней стужей и воют, и хлещут, и режут воздух, будто ножами.

– Была женщина в дереве, – сказала она. – А потом в дереве будет мужчина.

– А для меня какой в этом смысл? – спросил я.

– Будет какой-то. Однажды. Быть может, – ответствовала она. – Золота берегись. Серебро – вот твой друг.

И на этом со мной было покончено.

Колуму Макиннесу она сказала:

– Твоя ладонь обожжена.

Он подтвердил, что так оно и было.

– Другую руку дай мне, левую.

Он сделал, как ему велели. Она вперила в нее настойчивый взор.

– Ты возвращаешься туда, откуда начинал, – говорит. – Ты поднимешься выше других. И там, куда ты идешь, нет для тебя могилы.

– Ты говоришь, что я не умру? – спросил у нее Колум.

– Это все судьба левой руки. Я знаю только то, что тебе сказала, и не больше.

О, она знала больше. Я понял это по ее лицу.

Вот и все из важного, что случилось с нами на второй день.

Заночевали мы на открытом воздухе. Ночь выдалась ясная и студеная. Небо было увешано звездами, такими яркими да близкими, что, кажется, протяни только руку – и сгребешь их горстью, будто ягоды.

Мы лежали бок о бок под звездами, и Колум Макиннес молвил:

– Смерть тебя ждет, так она сказала.